Рассказы 34. Тебя полюбила мгла - Александр Сордо

Дом ответил тишиной. А через мгновение где-то снизу прорезался вопль.

Родин уже ни о чем не думал, тело действовало само. Рванувшись с места, он помчался вниз по лестнице, готовясь пробегать один пролет за другим, но вдруг сразу же оказался на первом этаже, прошлепал по кровяной луже. В глаза прыснуло светом – он сочился из-под дверцы, ведущей в подвал.

– Да пошло оно все! – рявкнул Родин в сердцах.

Дверца легко откинулась, свет вышиб слезу – фонарик пришлось выключить. В уши впился мощный, тяжелый гул – Родин вспомнил, как когда-то давно был в городе и заходил к приятелю на телефонную станцию. Аппаратура там нестерпимо гудела, и вот сейчас он испытывал что-то похожее, только этот гул, помимо прочего, не только раздражал, но еще и переворачивал все внутри.

Подвал тоже изменился неузнаваемо. Повсюду стояли металлические столы со странными приборами, дисплеями, батареями – все аккуратно связывали витые шнуры проводков. На потолке сияли лампы дневного света, но уж больно ярко, не должны они так светить. Впрочем, это все, хоть и поражало, но почти не привлекло внимания Родина. Он уставился, прирос взглядом к дальней стене.

Из нее, наполовину скрывшись в бетоне, в метре над полом, торчал Максим Карасев. Точнее – то, что от него осталось.

Вместо правой руки у Максима висела окровавленная культя, обрубленная примерно у локтя. Ноги частично пропадали в стене, точно Карасев согнул их и теперь стоял на коленях. Одежда вся разорвана, левая рука в бетоне полностью. Лицо покраснело, глаза выпучились неестественно, вылезая из орбит. По подбородку струилась кровь, заливая тело и пол.

Глазные яблоки слепо шарили по комнате, пока не остановились на Родине. Старосте захотелось упасть и закрыть голову руками.

– Слава…

Карасев прошелся по губам сухим языком, сглотнул. Повторил снова:

– Слава.

Родин дрожал всем телом, но ноги сами понесли его туда, где висел изуродованный человек. Остановился рядом, выжал из себя:

– Максимушка, кто же тебя так?

Карасев не мог двигать головой, скосил глаза вниз, на Родина. Слова явно давались ему с трудом.

– Слава… У нас получилось, Слава. Слышишь?

Максим закашлялся, изо рта вылетел комок кровавой пены.

– Все получилось. А я оплошал. Аня… Ее нет больше. Только об этом жалею.

Родин не мог оторвать взгляда от кошмарного зрелища. Услышал свой голос словно со стороны:

– Максимушка, я не Слава. Василий Аркадьевич я. Родин. Помнишь? Скажи, кто тебя? Чем помочь-то, господи боже?

– Не поможешь уже. Да и бог с ним. Ты только запиши все. Все собери. Это же… Это же…

Карасев опять захлебнулся в кашле, внутри него жутко забулькало, засвистело. Заговорить он смог не сразу.

– Такого никто не видел еще, Слава. Ты только запиши. А я… Про меня не забудь, пусть знают.

С Василь Аркадьича словно спало оцепенение. Надо что-то делать, надо как-то помочь! Но как? У самого в голове все плавало в тумане, тонуло в гуле и яркости ламп. Но ведь надо…

Родин судорожно принялся шарить по столам, сбрасывать на пол приборы, какие-то бумаги, ручки. Он и сам не осознавал, что именно ищет, но все равно искал, ибо бездействие было невыносимо. Карасев слабо стонал и отплевывался красным.

Взор зацепился за какие-то карточки с фотографиями. На одной из них Родин неожиданно узнал самого себя, только помладше как будто – впрочем, сразу не скажешь, фото мелкое, как на паспорт. Не задумываясь, староста пихнул карточку в карман – нет времени ее разглядывать, потом разберемся.

По лесенке в подвал кубарем скатился Арсеньев. Он дико таращил глаза, с оттягом хлестал себя ладонями по щекам и орал что есть мочи. Его крик бил по барабанным перепонкам, скрывая даже мерзкий гул. Родин дернулся к нему, но споткнулся на ходу о прибор, который сам же недавно скинул, и растянулся на холодном бетоне. Поднялся из последних сил, побрел к Арсеньеву, схватил того за плечи.

– Костя! Костя! – закричал прямо в ухо.

Арсеньев перестал орать, тупо уставился на старосту залитым ужасом взглядом. Родин потянул его за собой, затараторил, сам почти не понимая, что говорит:

– Пойдем со мной, Костя, пойдем, надо уходить, мы тут ничем не поможем, но уходить надо, надо, пошли, родимый, давай же!

Костя мелко закивал, понял. Вместе поднялись по ступенькам, вывалились на первый этаж. Родин собирался уже включить фонарик, но в доме и так стало светло – впереди голубоватым прямоугольником выделялось окошко.

Может, там была и дверь, но Родин схватился взглядом только за одну деталь и больше ее уже не выпускал, не видел вокруг ни стен, ни дверей, а только одно-единственное окно.

Толкнув вперед, к свету, Арсеньева и рявкнув ему на ухо спасительное слово «окно», староста галопом помчался к цели, не разбирая дороги.

Размышлять о том, стоит ли открыть створки или лучше выбить стекло, времени не было. Поэтому Родин просто зажмурился и в прыжке врезался плечом в последнюю преграду.

Звон разбитых стекол прозвучал слаще лучшей музыки на свете.

7.Noi siam venuti al loco ov'i' t'ho detto[7]

– Аркадьич… Аркадьич!

В лицо плеснули холодной водой, легонько потрепали по щекам. Родин раскрыл глаза, отплевываясь.

Над ним возвышался один из Кретовых, второй маячил рядом, суетился над чем-то. Ночной полумрак сгустился вокруг, обнял, словно мягкий плед – не чета той тьме, что обитала в доме. Огоньки звезд рассыпались на чистом небе, перемигиваясь друг с дружкой.

Он выбрался. Все-таки выбрался!

Оглядевшись хорошенько, Родин понял, что лежит даже не во дворе, а ближе к домику Бурнасовых. В паре шагов от него сидел Арсеньев, ополоумевший, но все же живой – значит, не глупил, вылез следом. Кретов – наверное, все-таки Олег – совал кузнецу под нос бутылку с водой.

– Ну, ожил хоть немного? – спросил Никита. – Чего с вами стряслось-то?

– Валить нам надо отсюда, вот чего, – зло буркнул Родин, поднимаясь на ноги. – Марата видел?

Кретов покачал башкой.

– Да мы только пришли. Глядим – ты несешься навстречу и орешь как бешеный, а за тобой Костян из окна вываливается. Только откачать успели.

– Хреново.

Родин заглянул через забор карасевского двора – к калитке-то подходить страшновато. Хата Максима и Наташи перестала светиться, да и гул вроде пропал, но староста настолько с ним свыкся, что мог попросту не замечать.

Подозвал Никиту.

– Давно не светит?

– Да я почем знаю? Говорю же – сами только пришли!

Свет-то исчез, но Родин отметил другое: воздух