Как я стала невесткой шейха. Суфийская повесть. - Ольга Геннадьевна Шпакович

Я не понимала духовную леность Асылбека – как можно лениться заниматься духовными практиками? Сама я постоянно искала общения с Хазратом и в те редкие мгновения, когда он находил время побеседовать со мной, старалась узнать как можно больше от этого мудрого и праведного человека. Я была счастлива, когда он пригласил меня на муракабу.

Муракаба – это вид духовной практики в суфийской мистической традиции, основанный на самонаблюдении и созерцании.

По приказу шейха я совершила омовение, поскольку должны были читаться аяты, которым нельзя внимать в неочищенном состоянии. Затем мы с шейхом прошли в молельную, сделали намаз в два ракята, после чего сели друг напротив друга, поджав ноги.

– Смотри на меня так долго, как сможешь, чтобы, когда ты закрыла глаза, мой образ отпечатался на радужке твоего глаза.

– Вижу, – ответила я.

– Теперь сосредоточься на сердце, – сказал шейх. – Впусти меня в своё сердце. Следом за мной туда войдёт и Аллах.

Затем шейх стал скороговоркой произносить на арабском суры Аль-Ихлас, Аль-Фатиха.

– Дыхание! – провозгласил шейх. – Со вздохом через нос мысленно произнеси Алла, с выдохом – ххууу…

Некоторое время я дышала, затем, настороженная тишиной, осторожно спросила:

– А… что дальше?

– Жди, – загадочно ответил Хазрат.

Я не знала, чего ждать, просто равномерно вдыхала и выдыхала, и повторяла Аллаххууу. Постепенно образ шейха полностью растворился в темноте. Но появились другие образы. Я как будто перенеслась куда-то и бессознательно плыла по волнам неведомого.

Не знаю, сколько времени прошло, я полностью потерялась в пространстве и времени, а когда очнулась – не сразу поняла, где я, лежу я, стою или сижу, мне показалось, что я вообще подвешена в воздухе вниз головой. Мой язык сам произносил слова арабской молитвы. Что это? Разве это не сура Аль-Ихлас? Но ведь я же её читаю во время второго ракята… Я открыла глаза – и всё вспомнила. Я сижу в домашней мечети шейха, сам он – передо мной, сидит, закрыв глаза и, шевеля губами, перебирает чётки. Почувствовав, что я пришла в себя, он открыл глаза и с улыбкой глядя на меня, сказал:

– Машаллах! Машаллах!

– Что это было? – спросила я заплетающимся языком. Мне показалось, что и движения у меня замедленные, как будто я ещё не вполне вернулась… откуда?

– Ты из мира бытия перешла в Божественный мир, мир Божественных энергий. И хотя ты постояла на самом его краешке и то недолго, но если мы будем практиковать муракабу, то ты быстро всему обучишься.

Зайнэ в итоге начал ревновать Хазрата ко мне.

– Хазрат уделяет тебе больше внимания, чем мне.

– Так что? Он меня обучает. Ты-то уже всему обучен.

– Не всему, – буркнул он. – В конце концов, я его племянник и потомок Пророка, а ты – кто? Всего лишь женщина. Почему он предпочитает тебя?

– Ну так спроси его самого, – ответила я.

Мне не нравилось такое пренебрежительное отношение к женщинам в целом и ко мне в частности. А это постоянное напоминание всем, что он – потомок пророка Мухаммада, мир ему и благословение Аллаха, свидетельствовало о его нафсе, то есть гордыне. Вот ему бы не помешала практика «Я – ничто».

Не нравилось мне и отношение Зайнэ к моему творчеству. А уж творчество для меня – это святое. Со сколькими мужьями я рассталась из-за того, что они пренебрежительно относились к главному делу моей жизни! «Нет, чтобы борщ сварить – она, видите ли, творит…»

Вот и Зайнэ как-то сказал:

– А про что твои книжки? («Именно так, не книги – книжки»)

– Возьми да почитай.

– Вот ещё! Запомни, я – Достоевский, ты при мне – Сниткина, ты – моя помощница, секретарша.

Ну и ну! Этот человек, написавший за всю жизнь один, да и то очень сырой рассказ, называет себя Достоевским, а меня, написавшую шесть концептуальных романов, секретаршей при нём.

Чаша терпения переполнилась после одного случая… Зайнэ в очередной раз купил мне мусульманский костюм – абайю и юбку до пола. И велел примерить. Я нарядилась, на голову надела хиджаб. Он стал снимать меня на видео.

– Поклонись! – приказал.

– Зачем?

– Я отправлю это видео Хазрату. Ты же проявишь уважение к нашему шейху?

Приняв всё это за шутку, я поклонилась…

На другой день, когда Зайнэ был чем-то занят и оставил свой ноутбук с включённым WhatsApp, я, услышав характерный звук пришедшего на этот мессенджер сообщения, взглянула на экран и прочитала: «Пусть, пусть кланяется! Пусть русские ещё ниже нам кланяются».

Дрожащей рукой я открыла сообщение и увидела видео, где я кланяюсь, отправленное какой-то казашке. Я посмотрела другие чаты. Оказалось, что это видео было отправлено примерно тридцати его знакомым казахам, а также членам нашей Гильдии, в том числе её председателю, Марату. А когда мне пришло сообщение от Тани, в котором она возмущалась, что я позволяю так с собой обращаться, я уже была накалена до предела.

Разумеется, когда Зайнэ явился, я с возмущением напустилась на него.

– А что такого? – удивлённо глядя на меня, простосердечно удивился он. – Они все так рады, что ты – русская писательница – теперь с нами.

Я поняла, что спорить с ним бесполезно.

И решила бежать.

XI

Но как? Я – в деревне где-то под Алматы. Постоянно под присмотром. Если я буду красться к воротам с чемоданом, меня сразу же вычислят. Если Зайнэ и Асылбек не заметят, могут заметить Нури, Бике, приживальщики. Я даже подумывала о том, чтобы бросить здесь чемодан со всеми вещами и просто сбежать. Жалко некоторые вещи, мои книги… Больше всего жалко оставлять Хазрата! Я так привыкла к нашему общению, к тому духовному пиру, которым я наслаждалась под руководством Пира, моего шейха… Но в итоге я готова была всем пожертвовать, лишь бы вырваться на свободу!

Но как? Допустим, мне удастся выскользнуть из постоянно запертых ворот незамеченной. А дальше?

А тут ещё мой петербургский мужчина стал донимать меня звонками. И, как будто чувствовал, звонил всегда в самый неподходящий момент, когда я была с Зайнэ. Я сбрасывала его звонки, отключала телефон. Но совсем игнорировать его не могла. Когда я снимала трубку, он сразу начинал засыпать меня вопросами:

– Как ты? Что у тебя происходит?

– У меня очень насыщенная жизнь. Я гощу у суфиев. Насыщаюсь колоритом.

– А этот казах, дервиш, он тоже там?

– Ну, он тоже здесь, конечно.

– Когда ты вернёшься?

– Ну, не знаю…

– Поля, возвращайся, мне плохо без тебя!

А дни проходили за днями. Разумеется, не всё было плохо. Выдавались и радостные моменты.

Вспоминаю