Как я стала невесткой шейха. Суфийская повесть. - Ольга Геннадьевна Шпакович

Вспоминаю музыкальные вечера после изобильного ужина, когда живописный Асылбек в тюбетейке и зелёном бархатном чапане играл на домбре народные казахские напевы… И уроки казахского языка, которые давала мне Нури…

Мне казалось, что я уже всю жизнь живу с суфиями, что я всю жизнь в исламе. Я так сроднилась с хиджабом, что воспринимала его как продолжение моих волос. Я привыкла носить длинные платья и ловко приподнимала подол, когда во дворе Асылбека приходилось переступать через грядки. Намаз стал моим образом жизни. Я привыкла под утро, когда небо ещё чернее чёрного, но уже где-то занимается рассвет, принимать душ в простом деревенском доме, а после вставать на намаз. Теперь, если бы кто-то вздумал поучать меня или читать нравоучения о том, как надо, я могла с чистой совестью ответить: «Что вы знаете об этом? А я знаю об этом всё. Я всю жизнь прожила с суфиями». Европейская цивилизация стала казаться мне чем-то нереальным, как жизнь на другой планете.

– Хазрат, – сказала я шейху как-то. – Мне кажется, что я уже целую вечность живу у вас.

– Время – понятие относительное, – уклончиво ответил он. – Если так кажется, значит, так оно и есть… А что у вас с моим племянником? Ты счастлива с ним?

– Счастлива, – слукавила я, опустив глаза.

– Мой племянник доставляет мне много проблем и огорчений. Мы часто конфликтуем с ним. Но есть у него одна черта, которая искупает все его недостатки. Эта черта присуща всем потомком пророка Мухаммада, мир ему и благословение Аллаха.

– Какая?

– У него доброе и любящее сердце. Да, он вспыльчив. Вспыхнет как порох, а потом – опять сама доброта.

Я умоляюще посмотрела в доброе лицо Пира.

– Учитель, суфийские практики много работают над сердцем. А вот у меня сердце… молчит. Оно у меня не доброе и не любящее. Я совсем его не чувствую.

– Молись – и почувствуешь… Давай-ка присядем.

Мы сели на скамейку под навесом, увитым виноградными лозами, листья которых совсем пожелтели. Под нашими ногами с шумом текла вода арыка. Мелкие брызги достигали моего лица и приятно освежали.

– Не бросай всё, чему ты здесь научилась, хорошо? – по-отечески ласково сказал Хазрат. – Ты – Нургуль. Сначала сама напитайся нуром – божественным светом иных миров, а потом распространи этот свет среди людей. Рассказывай им! Ведь ты – писатель. Твоя миссия – писать… об этом. Люди могут быть просветлёнными, могут иметь удивительный опыт. Но вот описать его не могут. И он уходит с ними… У тебя же есть уникальный дар – дар слова. Пиши!

– О чём?

– Аллах скажет тебе, о чём. Я же скажу так – пиши, чтобы люди чаще поднимали голову и смотрели на небо… Это тебе моё напутствие.

Он положил ладонь мне на голову, поверх хиджаба.

– Да благословит тебя Аллах!

Он говорил и смотрел так, словно прощался со мной. Но почему?

Всё произошло внезапно. Мне пришла смс-ка на телефон о том, что мой загранпаспорт готов, о чём я тут же сообщила Зайнэ.

– Отлично! – воскликнул он. – Наконец-то мы можем двигаться дальше. А то засиделись у Асылбека.

– А куда дальше?

– Как я и говорил, в Узбекистан. Через Туркменистан. Коней тебе своих покажу. И мечеть, которую мой дедушка там построил. Оттуда в Актау к сестрёнке Жаннет. Потом через Каспийское море – в Азербайджан, ну, и дальше. К благословенной Мекке! Вот, смотри, – он протянул мне свой смартфон, на экране которого девушка в хиджабе и лёгкой абайе голубого цвета играла с набегавшими морскими волнами. – Скоро и ты также.

– Скоро, это когда?

– Через месяц.

– А когда мы в Мекке будем?

– Думаю, в феврале. Побудем там, а весной, на навруз, обратно.

– И что дальше?

– А что дальше? – наивный взгляд.

– Где мы будем жить? И на что жить?

– Решим! – беспечно ответил он.

Однако меня его ответ не удовлетворил.

– Мне надо лететь за паспортом, – напомнила я.

– Конечно! Я скажу какому-нибудь суфию, своему фанату, чтобы он тебе билет купил на самолёт до Санкт-Петербурга. Кому бы? Кому? О! Напишу тому парню, у которого мы в кафе обедали.

– Рашиду? А он купит? Это же не дёшево.

– Садака самому потомку пророка Мухаммада… Тебе на какое число?

– Да хоть на сегодня! Чем раньше, тем лучше.

– И то правда. Мне уже надоело тут сидеть. Хочется в дорогу! А обратно на какое?

– Обратно не надо. Я же не знаю, сколько времени у меня займут все бюрократические процедуры.

– Верно. В общем, напишешь. Как только – так я сразу тебе обратный билет куплю. Только долго там не задерживайся! Два-три дня – и обратно. Хорошо?

– Договорились.

Через некоторое время Зайнэ переслал мне на айфон билет на самолёт. Сердце моё сильно забилось в предвкушении скорого освобождения. Не надо бросать чемодан с вещами, не надо сбегать, скрываться и прятаться. Всё происходит с его согласия.

Поскольку билет он купил мне без багажа, все наряды, которые он мне подарил, за исключением худи, пришлось оставить. Худи я надела на себя. С сожалением смотрела я на кожаные сапожки с национальным орнаментом, лёгкие и изящные, на разноцветные платки и хиджабы… Я еду в другую цивилизацию. Там мне это не понадобится.

Тёплого прощания не было. Предполагалось, что я вернусь дня через три. Зайнэ посадил меня в ночное такси и… Когда мы выехали за пределы посёлка, я выдохнула.

Ф-ф-ф-у-у-у…

А когда прилетела в Петербург и окунулась в привычную жизнь, такую предсказуемую, такую пресную, мне так стало не хватать смешного дервиша Зайнэ, человека-катастрофу, как я его прозвала, человека-приключение.

Я рисовала в своём воображении, как мы идём на юг, в сторону благословенной Мекки, под мягким азиатским солнцем. На мне казахские кожаные сапожки и хиджаб, ветер развевает абайю. Рядом идёт Зайнэ в лазурном чапане, с саблей на боку, как сказочный персонаж, а вокруг – бескрайние степи. Мы ночуем в юрте, которая двигается за нами. Я лежу на шкуре барана и смотрю вверх, туда, где, через отверстие для дыма костра, к нам заглядывает ночное небо с мириадами звёзд, которые не заслоняет свет рекламы, фар автомобилей и фонарей. Небо здесь первозданное и дикое, как рождённый в степях вороной скакун…

Дома я перестала вставать на намаз. Сначала наслаждалась тем, что можно спокойно нежиться в постели, потом, правда, охватило смутное беспокойство, словно я лишила себя чего-то важного