Восхождение Плотника. Том 2 - Антон Панарин

Я постучал и не дожидаясь ответа вошёл.

Клавдия оказалась сухонькой старушкой с острыми глазами и грозным нравом. Лицо усыпано сетью мелких морщин, волосы убраны под белый платок. Она окинула меня взглядом с порога и сморщила нос.

— Ярик? Ты какого лешего припёрся? — голос у неё был звонкий и скрипучий. — Пошёл вон отседа! Алкаш поганый!

Услышав это я тяжело вздохнул поняв что разговор со старухой у нас выйдет весьма непростой.

Глава 7

— Я пришел с миром. — Улыбнулся я подняв руки в примирительном жесте.

— Ты мне всю клубнику по лету потоптал, падла!

Клубничные грядки, значит, тоже пострадали от пьяного Ярика. Список его пьяных прегрешений рос с каждым новым знакомством.

— Бабушка Клавдия, виноват, каюсь. Готов заплатить за ущерб.

Выцветшие глаза старухи вспыхнули интересом.

— Заплатить, говоришь? — переспросила она прищурившись.

— Два серебряника за грядки, — я положил монеты на её сухую ладонь, но бабка продолжила буравить меня взглядом. — И ещё одну серебруху в знак моего увыжения к вам.

Пальцы Клавдии сомкнулись над серебром и монеты тут же исчезли в складках передника.

— Ну чё, заходи, добрый молодец, — Клавдия расцвела и отступила вглубь избы. — Ток это, чё хотел то? У меня работы по горло. Ежели чаёвничать, то давай в другой раз.

— Мне нужны новые штаны и рубаха, по две штуки того и того.

— А, ну так бы и сказал. Давай мерки сниму. — буркнула старуха и взяла верёвку на которой были насечки.

Пока она снимала мерки я смог осмотреться. Внутри избы Клавдии пахло льном, травами и утюжным жаром. Вдоль стен стояли лари с тканями. На столе лежали ножницы, мотки ниток и берестяные лекала. У окна примостился ткацкий станок, простенький, но ухоженный.

Я объяснил старухе что с одеждой у меня не очень и она то и дело рвётся. По этому попросил подобрать ткань покрепче и сделать двойные швы, чтобы всё не разлезлось после первого же дня работы.

— Руки подними, — скомандовала Клавдия.

Я послушно раскинул руки в стороны. Старушка обошла меня кругом, как покупатель вокруг коня на ярмарке. Протянула верёвку от плеча до запястья, завязала узелок. От шеи до пояса, ещё узелок. Обхват груди, живота, бёдер. Длина ноги от пояса до щиколотки и ширина плеч.

Каждый замер она фиксировала узелком на верёвке. Потом переносила результат на бересту, выцарапывая острой косточкой крохотные пометки. Работала быстро и точно, без лишних движений.

— Худой ты как жердина, — прокомментировала она, обмеряя талию. — Рёбра пересчитать можно. Рубахи сошью с запасом, на вырост. Авось женишься на какой-нибудь дуре и она откормит тебя к зиме.

— Я и сам откормлюсь, — пообещал я. — Если доживу.

— Дай бог, — хмыкнула бабка, затягивая последний узелок.

Она нацарапала последние пометки на бересте и отложила верёвку, окинув меня прощальным оценивающим взглядом.

— Ну всё, топай. Через два дня зайдёшь, будет тебе обнова.

— Что по деньгам?

Старушка почесала кончик носа и прикинула, закатив глаза к потолку.

— По две с половой серебрухи за вещь устроит? — объявила она. — Четыре вещи, десять серебряников.

Десять серебряников за два комплекта одежды. Не так дёшево как гвоорил Древомир, но и грабежом не пахнет. Хотя поторговаться стоило, для порядка.

— Может, по две? — предложил я. — Восемь серебряников за всё, и я стану постоянным покупателем.

Клавдия усмехнулась и покачала головой. Морщинки вокруг глаз собрались лучиками.

— Постоянный покупатель, ишь ты. Нет, милок. Две с половой это конечная цена. Хочешь дешевле, ходи голый.

Спорить с ней было бесполезно. Опытная бабка знала себе цену и своему ремеслу.

— По две серебрухи и три медяка за вещь? — попытал я удачу снова, но Клавдия закатила глаза, покачала головой и протянула ладонь.

— Золотник за четыре вещи. Ни на медяк не сдвину цену. Усёк? — Буркнула она.

— Вот она клиентоориентированность сельского пошиба. — улыбнулся я и протянул ей золотой. — Вот деньги.

— Калека оринрирываннасть? Эт чё такое? Головой ударился что ли? Тарабарщину какую-то несёшь. — Нахмурилась бабка. — а в следующую секунду принялась пробовать монету на зубок.

— Эка невидаль, — протянула она, вертя монету в пальцах. — У пропойцы деньги завелись. Видать, конец света на носу.

— Или начало новой жизни, — ответил я выходя за порог.

— То что для одного конец, для другого начало. — философски подметила Клавдия, пряча золотой в передник.

Покинув старуху я отправился прямиком к Ивану-кожевеннику. Его изба стояла в самом центре деревни, рядом с общинным колодцем. Приземистая, крепкая, с широкими воротами. Во дворе на козлах сохли растянутые шкуры. Пахло дублёной кожей, дёгтем и берёзовой корой.

Ивана я застал за работой. Коренастый мужик лет пятидесяти с широкими ладонями. Он скоблил овечью шкуру на колоде. Нож ходил ровными движениями, срезая остатки мездры тонкими стружками. Мездра это обратная сторона шкуры. Мастер поднял голову и окинул меня цепким взглядом.

— Ярик? В ученики пришел набиваться или за обувью? — Равнодушно спросил он вернувшись к работе.

— Сапоги нужны, — объяснил я подняв вверх ногу с прокушенными сапогами.

Иван отложил нож и вытер руки о фартук, посмотрел на развалинах, которые я называл обувью и кивнул.

— Не вопрос. Вон те, в углу, заберёшь за пять серебрух?

Я повернулся в указанном направлении и увидел у стены пару сапог. Тёмная кожа, добротная подошва, высокое голенище, внутри даже мех имелся. На вид крепкие и стоят явно дороже предложенной мне цены.

— Я думал что сапоги шьют под заказчика.

— Так оно и есть, — Иван почесал загривок. — Но прошлый заказчик вчера помер. Лихорадка скрутила и всё, отвезли на корм червям. Так что мои сапожки остались круглыми сиротками. — От его юмора у меня даже в глазах потемнело. — Выкупать сапоги некому, а работа сделана. Думаю тебе подойдут.

Я подошёл и взял сапоги в руки. Тяжёлые и добротно скроенные. Кожа мягкая, но плотная, прошита нитью в два ряда. Внутри подкладка из густого овечьего меха, если его конечно можно назвать мехом. Подошва в три слоя, с деревянной вставкой на каблуке.

Стянул свои развалины и натянул обнову. Ноги утонули в