На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

Андрей Петраков устало передвигал несгибающиеся ревматические ноги. Похоже было, что сапоги ему непомерно велики… Всегда вместе видели лейтенантов: поджарого Петра Мандрыкина и немного сутулого, невзрачного с виду Анатолия Медведева. Два друга — Георгий Казарцев и Шайхуш Нигамаев — тоже шли неразлучно. Дмитрий Веселов, Николам Щуплецов, Анатолий Шаров, Семен Коломейчук, Евгений Касаткин, согнувшись, брели табунном, словно отара овец. Странно было, что наши женщины — Екатерина Ковалева, Шура Федулина и Клава Николаева — меньше всего страдали в дороге, несмотря на то, что груз у них был порядочный. По команде «привал» все валились на землю…　

Ночью подошли к железной дороге и здесь впервые столкнулись с врагом. Выставив охранения, отряд начал переходить дорогу. В это время со стороны разъезда Алеща показались фигуры людей. Гитлеровцев встретили пулеметными очередями. В ответ послышались одиночные выстрелы, затем залп огня из автоматов. Потом все стихло, отряд углубился в лес.　

Глава V

ИЗ ИСКРЫ — ПЛАМЯ

1

Преодолев труднопроходимые болота, мы вышли на высоты, и здесь и сухом бору решили сделать привал до полудня.　

Лишь только начало светать, на постах послышались оклики часовых. Оказывается, мы разместились на лесной партизанской коммуникации, по которой народные мстители тропинками пробирались к железной дороге и возвращались оттуда.　

Первые встречи хорошо запоминаются. Командир одной из групп, назвавший себя Вороном, потом Владимиром Хомченовским, не сдерживая своей бурной радости от встречи с вами, заявил, что его группа направляется на Большую землю с документами, захваченными у убитого фашистского генерала. Они шли прямо из района, куда мы следовали. Мы подробно расспросили у них об обстановке, об условиях работы среди населения, о первых успехах партизан.　

Эго была одна из групп неизвестного нам партизанского отряда Дубняка. А следуя дальше, мы встретились еще с одной группой партизан, которой командовал Братушенко. Значит, решили мы, уже близко те места, где мы должны встретиться с россонскими партизанами.　

На лесной тропинке наш радист однажды поднял оброненную кем-то торбочку, сшитую из домотканого холста. В ней лежали кусок сала с хлебом, две обоймы с патронами и ученическая тетрадка в синей обложке, исписанная мелким почерком. Намокшая в луже, она затекла чернилами, затрудняя чтение многих страниц. Осторожно отделяя один намокший листок от другого, я листал тетрадку, стараясь хоть немного просушить ее на воздухе.　

На первой странице я прочитал:　

«9 ноября. Родина. Дом. Эти слова мы произносим всегда с некоторым волнением в душе. А всего несколько дней назад я только вздыхал при мысли о доме… Жизнь существовала вне всяких законов. После всего пережитого — спокойствие дома кажется ложным. Никак не проходит какая-то тревога. А все же приходится констатировать — я дома. Окружен родными и близкими. Целый день приходят и уходят знакомые. Расспросам нет конца».　

Последняя запись в тетради сообщала следующее:　

«21–22 мая. Сегодня два взвода отправляются на операцию по разгрому маслозавода и уничтожению немецких ставленников. Объектом избрано местечко в Российской Федерации — Чайки».　

На этом текст обрывался. Несколько листов общей тетради осталась чистыми. Стало ясно: это чей-то дневник, который мог, возможно, рассказать о событиях, происшедших в этих местах, о судьбе человека или даже многих людей.　

На очередном привале я подробнее ознакомился с находкой. Первые же записи волнуют своей искренностью, правдивостью. С каждой новой записью передо мной вставал и мятежный характер их автора.　

«Придется побеспокоиться насчет прописки, — записывал автор свои первые переживания. — Сегодня отправляюсь в волостное управление. Район. Пустота и безлюдье. Возникают временные учреждения. Откуда-то выплыло и новое начальство. Появились важные лица и подозрительные чины. Куда-то исчез весь народ, население райцентра будто бы вымерло. С чего начать, и сам не знаю. Какими только слухами не полнится земля ныне…»　

А дальше встречаются такие записи:　

«Потекли одинокие дни, полные смутной неизвестности и беспокойства. Но не могут же проходить они все время так».　

«Наглядный материал имеется порядочный, но нет уменья обобщить, сделать какой-то вывод. А все потому, что мало учился, мало работал, над собой».　

«В колхозе (его сейчас называют «общий двор») никогда труд не являлся обременительным. А сейчас он стая неопределенным. Все делается так, чтобы не упало, но не могло прогрессировать».　

«Что-то слишком уверенно и бесцеремонно ведет себя местная власть. А сколько человеческих мытарств, страданий, слез и горя. Неужели волку не отольются овечьи слезы?»　

Но в первой половине декабря неизвестным автором были сделаны такие записи:　

«Сожгли склады хлеба и продовольствия. Конец будет немцам, погибнут голодной смертью».　

«О фронте почти ничего неизвестно. Но колесо истории не остановишь. Его нельзя повернуть назад. Душа горит желанием сделать как можно больше для свободы людей, раздавить и раскрыть всю эту ложь и неправду».　

«Ходят слухи, что немцы бегут из под Москвы и Ленинграда, что вот-вот заключат мир. Но кто сейчас на него пойдет?»　

«На вечеринке в Ал. присутствовали немцы. Удивляет, как они могут чувствовать себя, как дома, стараться вступать в разговоры с девушками. Они довольно развязны. Меня страшно бесит все это».　

«Рождество. Немцы собираются веселиться. Как по миру, собирали кур, уток. И даже наливкой обзавелись».　

«Какие-то странные мысля не дают покоя. Уже несколько раз я думаю о положении на оккупированной земле. Вывод одни: так жить нельзя».　

«Кругом нищета, горе, к слезы. В такое время спешат жениться только полицаи. Сегодня была «полицейская» свадьба».　

«Новый год встречаю без общества. Надо обязательно найти верных друзей, только тогда я успокоюсь».　

«Хочется заново начать жить. Опять увлекаюсь «Оводом» Войнич. Читаю, думаю, смотрю и натыкаюсь на частокол, которым огорожена каждая душа. А в наших местах что-то начинается».　

И вот дневник рассказал о страшной трагедии, которая произошла в районном центре в самом начале года.　

«Непонятные и тревожные слухи просачиваются сюда со всех сторон. Приехал в район карательный отряд. Фашисты беспощадны к еврейскому населению. Некоторых расстреляли на днях, а остальных загнали в три дома и бросили на голодное вымирание. Жизнь. Человеколюбие. Только что я думал об этом. Но после того, что увидел, остается одно: мщение и смерть ради… человеколюбия».　

«Это уже невыносимо. Свыше четырехсот человек уничтожено в один