На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

день. Я не представляю выражения лиц тех людей, которые допустили подобное. Безвинные женщины, дети, молодежь… Слезы, проклятья и стоны умирающих… Меня сейчас охватывает безумство ненависти. Я переносил все, думал, что это — жертвы войны. Но сейчас я вижу: это жажда крови. Подробностей слишком много, но сама действительность более ужасная. Расстреливали семьями. Полуживые, мертвые и раненые смешались в одну кучу. Некоторые рискнули бежать и падали, сраженные пулеметным огнем. Что же после всего этого можно ожидать? Даже сами палачи на свою кровавую оргию не могли смотреть равнодушно, они были в пьяном виде».　

«До сего времени несчастных не зарыли. Рассказывают жуткие вещи, когда на второй, третий день еще слышались стоны и голоса обреченных на смерть».　

А дальше я прочитал, как советские патриоты ответили на это злодеяние.　

«Сегодня всю деревню подняли на ноги ребятишки. Они катались в поле на лыжах и обнаружили разбросанные листовки: «Вести с Советской Родины». Потом еще нашли, написанные от руки. Листовки начинались так: «То, что произошло в Россонах, — вот что приготовили оккупанты для всех советских людей».　

Наконец-то в дневнике появилось название населенного пункта. Так вот где все это происходило! Ведь наш отряд двигается именно туда. И чем дальше я вчитывался в мокрые страницы, тем яснее представлял себе героическую борьбу молодежного антифашистского подполья, участие в нем автора дневника и выход на открытую борьбу с немецко-фашистскими захватчиками.　

Автор дневника, очевидно, учитель по профессии, разоблачает болтовню гитлеровцев о своих каких-то «административных мероприятиях». Вскоре автор понял, что на советскую землю пришли самые настоящие колонизаторы, которые стремились поработить и закабалить весь народ.　

«Каждый день шумят об открытии школ. Но в школе одни стены стоят да двери. О программе никто ничего не знает. Но это наверняка будет что-то новое, вернее старое и даже давно отжившее».　

«Школьное здание, которое казалось мне милее родного дома, сейчас наводнили гитлеровцы. Здание пугает дырами выбитых окон. Пустынно и глухо. Застывшая фигура часового у входа».　

«Сегодня волостное управление приглашает всех учителей «пожаловать». Стоит это сделать, хотя бы ради одного только любопытства».　

«Что можно приятого вынести отсюда? И что может сей «господин» сказать нам приятного, когда он сам ничего не понимает и рассуждает только для пущей важности. Конечно, я не прочь занять «должность» учителя, ибо в среде коллег по профессии скорее можно найти единомышленника. Собираются в районе открыть одну семилетку и две начальные школы. Для этого требуется пятнадцать человек, а в наличии пятьдесят».　

«События в моей жизни нарастают скачкообразно. Сегодня вызывают и предлагают занять должность директора школы в Россонах. Сюрприз. Что-то не совсем совместимое понятие».　

«Будем говорить прямо: что это за обучение без книг, без школьных принадлежностей. Из программы вырвано все. Остался кусочек. Вместо точных данных нужно давать отвлеченные данные и приблизительные сведения. Да к чему я все это говорю. Мы еще им поработаем».　

«Нельзя быть мягкотелым в такое время. И я за жертвы, но во имя восстановления справедливости».　

«Собралось первое совещание учителей. Приходится держаться все время натянуто, ибо настроение людей, их мысли и чувства я еще, как следует, не знаю, догадываюсь лишь о настроении».　

В начале февраля, как свидетельствует автор дневника, начался «учебный год».　

«Сегодня я уже фактически должен стать учителем. Пробуем собрать ребят. Медленно и нехотя приходят они в школу поодиночке. Родители очень скептически смотрят на это обучение. Нет былой торжественности первого дня. Это понятно. Чему радоваться? Ребят собралось мало, а в отдельные классы ни одного человека не пришло. Я веду географию. С большим волнением я снова предстал перед учениками. Недавно я оперировал такими убедительными аргументами, а сейчас чувствую себя морально униженным перед этими искрящимися глазенками. Но ничего, придет время, когда и меня вспомнят. Как-то странно и даже неловко шагать с портфелем. Все смотрят на тебя, как на предателя, как на чужого человека».　

«Вся обстановка на мыслящего человека действует угнетающе. Учителя все еще держатся официально и замкнуто».　

«Коллектив постепенно сближается. К отдельным людям начинает появляться у меня уважение. Но все-таки нужно время, чтобы расшатать частокол, которым огорожена каждая живая душа».　

Теперь автор дневника высказывается более откровенно, однако старается по-прежнему говорить иносказательно.　

«Тревожно передаются слухи. Каждый далекий выстрел воспринимается как что-то необычное. Почти все ожидают возвращения своих».　

«Разве могут мои коллеги смириться, если кругом господствует насилие, ложь и обман. Они ведь на стороне правды, на стороне всего светлого. Я готов тоже действовать и принести любую жертву».　

«Для чего открыты школы? Они сейчас стали в тупик, не зная, как продолжать дело. Прочно только то, что выходит из самого народа, что имеет поддержку народа. А здесь имеем дело с временными законами и чуждой властью».　

«Говорят, в жизни нет ничего случайного. Но нынешнее выдвижение должностных лиц — дело глупости и безрассудства. Сегодня часа два ожидал в волости «почтенного бургомистра». Вчера он совсем не явился на работу по случаю какой то свадьбы. Где ни послушаешь, только и говорят о том, как гуляют и безобразничают полицаи. Нет, этого невозможно больше терпеть».　

«Количество учащихся уменьшается».　

«Вот уже долгое время я стараюсь разгадать, о чем думает, чем, как говорится, дышит один из моих коллег, проживающий в местечке, — М. П. М. Он что-то скрывает от меня, может, не доверяет. На прямой разговор я никак не дерзну его вызвать, а окольные пути дают очень немного. По-прежнему у нас корректно вежливые отношения».　

«На окраине нашего района появился отряд советских войск. Откуда, количество и назначение — пока что никто ничего не знает. Слухи раздуты. Но факт есть факт: убито несколько гитлеровцев и начальник полиции. Все тревожно зашептались, особенно те, кто чувствует за собой грешки».　

«Мой лозунг — всегда вперед. Взор советского человека всегда должен бить направлен в сторону зари, рождения жизни, в сторону рассвета. Борись за все новое, нарастающее, не бойся, если оно будет и слабое. Во всем новом много огня будущего, который способен сжечь все препятствия. Тот, кто стремится к старому, к отжившему, остается забытым или раздавленным колесом жизни».　

«Сегодня распустили школу на каникулы. После перерыва,