На земле непокоренной - Александр Васильевич Романов

Петр Машеров

Плотный, невысокого роста, Иван Кузьмич Захаров был заметно постарше. Самый юный из прибывших — Саша Гром начал свою боевую деятельность в комсомольском подполье в восточной Латвии. Все командиры производили приятное впечатление.　

Мы рассказали о целях своего прибытия, о том, что на этой территории будет создано партизанское соединение при участии их отрядов. Много беседовали в тот день об обстановке, о планах на будущее, о постоянной связи, о некоторых ближайших задачах.　

На прощание мы сфотографировались на память.　

Формально бригада еще не была создана. Но сразу же, без особого приказа, без всякого объявления, по какому-то неписаному закону, нам пришлось действовать как штабу бригады.　

А вечером того самого дня из-за леса послышался гул авиамотора. Тяжелогруженый самолет с черными крестами на плоскостях шел почти над самыми макушками деревьев прямо на хату лесника. Все бросились врассыпную.　

Лошадь, привязанная у забора, рванулась, повалила забор и с храпом, волоча на уздечке остатки досок, бросилась в сад. Свалился улей, другой… Туча пчел кружилась над ульями…　

— Куда бежите, чего извозчика испугались, огонь по стервятнику! — кричал Андрей Петраков.　

Несколько автоматных очередей догнали самолет. Он круто взмыл в высоту.　

А конь, обезумев от укусов пчел, перемахнул изгородь, вырвался на простор и галопом устремился к речке.　

— Эх, пропала коняга, — пожалел кто-то.　

Петраков тут же заметил:　

— Давно мы смотрим на этих птиц, которые летают часто вдоль дорог на такой высоте, что из пистолета сшибать можно! Надо передать всем отрядам, чтобы залповым огнем салютовали этим извозчикам. Засады устраивать полезно и на их маршрутах.　

3

На хуторе шум, возгласы, перебранка. Трое партизан, сопровождаемые любопытными, ведут преклонных лет старика.　

— Вы меня не штурхайте, — огрызался он, — придем в штаб, командиры сами рассудят: я или вы виноваты… Был я когда-сь пастухом в одной вёске возле Стряплицы. И вот однажды гляжу: волк. Коровки мои в кучу стабунились и уставились рогами на него. Что, вы думаете, вышло? Ни хрена не вышло! Походил, походил, холера, возле стада и убёг. А что было бы, коли б коровенки врозь или тикать стали? Он, живодер, враз бы зарезал какую-либо…　

— Ну, ты, иди, иди, зубы не заговаривай, — торопил его партизан.　

— И не заговариваю, — продолжал старик, — а на ум наставляю. Я твоих жизни четыре прожил. Волк-то не дурак и хоть храбрый дуже, но страхотой и его бог не обидел. Боится он на большую кучу коров нападать. Глаз у его, видишь ли, устроен так, что не различает корову, а различает единицу и большую кучу. На единицу он и нападает, а кучи боится. Стадо коров ему кажется как одна громаднейшая корова или слон, которых ему не осилить… Вот и вы тоже… Центральная партия вам как сказала: шлындать единицами или собираться эскадронами?　

Лесник Глазкин Павел Михайлович, в хате которого мы остановились, увидев старика, заволновался, протолкался в толпу партизан, потом вернулся и подошел ко мне.　

— Тут недоразумение какое-то. Это же Иван Сидоркин. Он контужен был еще в ту войну, разберитесь, пожалуйста.　

Тут вышел из хаты Варфоломей Яковлевич Лапенко и спросил у Сидоркина:　

— Ты чего тут?　

— Ага. Вы опять на меня с критикой, товарищ Лапенко. Вы их лучше покритикуйте, — махнул старик в сторону партизан, — они во всем виноваты. Люди с оружием разве ходят по два-три человека?　

Вскоре мы узнали, что Иван Сидоркин — коренной житель деревни Дворище. Здесь издавна ведется род Сидоркиных — несчастливый род. Жить было некогда, все время приходилось драться за жизнь. Прадед Ивана Сидоркина воевал в финляндскую кампанию 1808 года, и хотя перенес суровый климат севера и купался среди льдин Ботнического залива, умирать пришлось у себя на родине. Нет, не своей смертью он умер. Через четыре года на этой вот земле, всего в пятнадцати километрах к западу, под Сивошином, сразила его французская пуля. Дед Сидоркина пешком протопал в Крым лишь для того, чтобы сложить свою голову на Малаховом кургане во время атаки англичан. Отец воевал с японцами в 1904 году, когда наступил тысяча девятьсот четырнадцатый — снова пошел, да не забыл и сына с собой прихватить. Отец погиб в Восточной Пруссии, а он, Иван Сидоркин, до двадцатого года не снимал серой солдатской шинели. Прошел, как говорится, огонь и воду и медные трубы и жив остался.　

В дни Октябрьской революции ему довелось видеть и слышать Ленина, и хоть и был Сидоркин по наследству безнадежно неграмотным человеком, но понял, что новая власть — это народная власть. Ревел горькими слезами Иван, когда узнал о смерти Ильича, а через некоторое время по призыву Коммунистической партии вступил в ее ряды…　

Не везло Сидоркину с самого своего рождения. За всю жизнь вспоминал добрым словом лишь довоенный год, когда кохался с молодой женой. А потом пошло все навыворот: корова подохла, хата сгорела. Пока строился — война подоспела… Пришел Сидоркин с войны — дома ни кола, ни двора. Снова строился. И хоть и шла Советская власть навстречу Ивану Сидоркину — не клеилось у него как-то. Шли один за другим дети, и все девки. Ни одного помощника. Тут еще тяжкая хвороба, нажитая еще на фронте, гнула его к земле. В тридцатом году кулаки сожгли хату Сидоркина, заставили законно и незаконно порубливать лес. Через три года его чуть ли не исключили из партии. Но односельчане отстояли: ведь чистка проходила при всем селе. Первым вступил Иван Сидоркин в колхоз. И здесь впервые почувствовал он, как на склоне лет жизнь стала понемногу подниматься в гору. Но нахлынула вновь война, которая древесным червем стала точить жизнь. И хотя сразу как будто оборвалось что-то внутри, надо было как-то приспосабливаться к новым условиям, надо было как-то жить. Валилось все из рук. Одолевала досада. Что ни делаешь — никому нет дела. Никто не поругает, никто не похвалит. Больше приходилось сидеть на печи. Когда у Сидоркина кончились дрова, он направился в лес, где встретил двух красноармейцев с автоматами. От неожиданности уронил топор. Красноармейцы спросили: «Ты, папаша, что тут делаешь?» А у него язык не поворачивается. Он никак не мог понять, откуда красноармейцы здесь, когда кругом господствуют немцы. Тут еще появился Глазкин, который до войны часто преследовал Ивана за незаконную порубку леса. «Совсем пропал», — подумал Сидоркин, забывши о том, что Глазкин теперь разрешал рубить лес. Когда же лесник шепнул ему, что эти люди прибыли из-за линии