Брежнев. Золотой век правления - Вячеслав Вячеславович Огрызко

class="p1">Писатель В. НЕМЦОВ: “Путаная, бесперспективная статья! Но мы понимаем, что эта статья – временное явление, прикрытие той “железной политики” в литературе и искусстве, которую будет проводит партия”» (РГАНИ, ф. 3, оп. 34, д. 194, лл. 201–203).

Вторая статья Румянцева об интеллигенции ускорила его уход из «Правды». В газету был направлен из МИДа Михаил Зимянин. «М.В. Зимянин, – записал 18 сентября в свой дневник ветеран советской дипломатии Владимир Семёнов, – назначили главным редактором “Правды”. Это рекомендация Мазурова и свидетельство его влияния на общие дела. По-моему одновременно и знак грядущих перемен. Судя по всему, резко возрастает Л.И. <Брежнев>, а некоторых других падает». Почти одновременно с Зимяниным в «Правду» был назначен и первый замглавреда Константин Зародов.

12

В конце 1965 года подготовка к XXIII партсъезду вступила в завершающую стадию. Повторю: на этом съезде Брежнев рассчитывал упрочить своё положение, а заодно усилить политический вес лично ему преданных людей, а Шелепин надеялся, что окончательно закрепит за собой негласный титул второго в партии человека. Все главные кланы старались тогда перегруппироваться, чтобы именно их люди участвовали в написании программных документов, определяли порядок выборов делегатов на форум и готовили предложения по формированию новых руководящих органов ЦК.

Судя по всему, в тот период наибольшая опасность для Брежнева продолжала исходить от Шелепина. Он-то даже после упразднения Комитета партийно-государственного контроля отнюдь не считал себя поверженным. И, кстати, внешне многие властные атрибуты у него сохранились. Судите сами. Шелепин продолжал оставаться членом Президиума ЦК, а его рабочий кабинет переместился в цэковском здании на Старой площади на самый главный – пятый этаж, где находился также кабинет Брежнева.

Георг Мясников рассказывал, как через неделю после декабрьского пленума ЦК он посещал Шелепина. Вопрос был один: когда Мясников смог бы из Пензы окончательно вернуться в Москву и, естественно, с повышением в статусе. И Шелепин дал обещание в ближайшее время решить эту проблему. А на чём основывалось его обещание? Он продолжал считать себя куратором кадровой политики КПСС, хотя на декабрьском пленуме секретарём ЦК по кадрам стал Капитонов.

Впрочем, с переводом Мясникова в Москву Шелепин спешить не стал. Почему? Возможно, он считал, что на тот момент – перед съездом партии – тот больше принёс ему бы пользы в провинции, нежели в Москве. В столице же тогда вовсю обрабатывались другие кадры. Скажем, Анастас Микоян в воспоминаниях рассказывал, как велись с ним переговоры о переходе под знамя Шелепина. И что ему только не сулили взамен! А сколько раз замруководителя агитпропа ЦК Александр Яковлев уговаривал своего коллегу из Отдела культуры ЦК Георгия Куницына переметнуться в стан Шелепина!

А есть ещё свидетельства Карена Брутенца. В отличие от Мясникова, он тогда работал в аппарате ЦК, был консультантом Международного отдела ЦК и занимался прежде всего Африкой. В конце же 1965 года его включили в бригаду по написанию проекта Отчётного доклада ЦК предстоявшему XXIII съезду, которая работала на даче Волынское-1. И он три месяца наблюдал столкновения разных кланов. Особенно агрессивно вели себя представители неформальной группы Шелепина. Но что ими руководило? «В действительности, – пришёл Брутенц к выводу, – речь шла лишь об идеологической драпировке битвы за первое место на партийном Олимпе» (К. Брутенц. Тридцать лет на Старой площади. М., 1996. С. 246).

Брутенц рассказывал, что над проектом доклада трудились двадцать с лишним человек. «Аппарат Брежнева, – вспоминал он, – ещё не имел опыта, и людей пригласили из всех отделов, включая отделы химической промышленности, строительства и т. д., причём, как правило, первых заместителей. Теснота была такая, что международники Жилин и Шишлин, например, жили в предбаннике сталинской сауны. Правда, они оказались и в некотором выигрыше: могли принимать так называемый сталинский душ – с мощной струей из очень широкой лейки.

Во главе группы были поставлены зав. Отделом пропаганды ЦК В. Степаков, зав. Отделом науки С. Трапезников, вскоре прославившийся как воинствующий реакционер, и помощник Первого секретаря ЦК (Брежнев тогда ещё не назывался Генеральным) В. Голиков, оригинально сочетавший две не слишком родственные сферы деятельности – сельское хозяйство и пропаганду. Из Отдела пропаганды был и А.Н. Яковлев. Но о нём, как я ни старался, на память ничего не пришло, хотя упорная конфронтация продолжалась не одну неделю.

Шефом Международного раздела был главный редактор “Правды” М. Зимянин, в то время вполне милый, даже забавный человек, любитель двух французских фраз, которыми, видимо, и ограничивались его познания в этом языке: “Entre nous soitdili” (между нами говоря) и “Еn globe” (в целом). Заместителем Зимянина были В. Корионов и Л. Толкунов, представлявшие соответственно Международный отдел и Отдел по связям с социалистическими странами. На подхвате же были мы, консультанты, – Ю. Жилин, В. Толстиков, А. Беляков, я и ещё кто-то.

Противную сторону возглавляли Трапезников и Голиков. Антихрущёвски настроенные, они выступали как типичные представители контрреформации и пытались в этом духе выстроить весь доклад. Но если во внутреннем разделе эти деятели чувствовали себя относительно свободно, то в международном их требования выдвинуть вперёд “революционную борьбу с империализмом”, подчинить все “классовому подходу” натолкнулись на негромкое, но стойкое сопротивление. Сами же они “громыхали” такими выражениями, как “оппортунизм”, “ревизионизм”, “отход от ленинских положений и ленинской линии”, которые постепенно переросли и в личные обвинения.

Противостояние приобретало такой характер, что в какой-то момент я вдруг подумал: а не стоим ли мы на пороге чего-то, похожего на новый 37-й год? И не отправится ли часть “дискуссантов” в места, не столь отдалённые? Дело было вовсе не шуточное, поскольку на наших оппонентах лежал “высочайший” отсвет: о близости Трапезникова к Брежневу было хорошо известно, Голиков же был близок по должности. Они бегали к Брежневу и, когда их тезисы были отвергнуты, обратились к нему с обширной запиской – меморандумом, где изложили свои инвективы в адрес международников.

Но единства не было и в наших рядах: и по вопросу об отношении к XX съезду, и по китайскому вопросу (надо, кстати, сказать, что, защищая съезд, “проблему Китая” мы воспринимали тогда слишком идеологически, не понимая её глубоко и не видя корней китайского подхода). Однажды спор между нашим “антисталинистом” Жилиным и нашим “сталинистом” Толстиковым, предварительно слегка разгорячёнными, едва не вылился в рукоприкладство. Причём Толстяков заключил “диспут” своеобразно: “Тебя надо будет расстрелять”, – заявил он Жилину. “А тебя, – продолжал он, обращаясь к присутствующему А. Белякову, – посадить”. Этот эпизод подтверждает, что аппарат на самом деле уже тогда не был монолитным, и по-своему характеризует атмосферу и “температуру”, царившие в Волынском» (К. Брутенц. Тридцать лет на Старой площади. М., 1996. С. 246–247).

Но все сидевшие в Волынском аппаратчики, тем не менее, понимали, что в проекте доклада следовало прописать консолидированную точку зрения на все важные вопросы, а не описывать мнения разных сторон. Кто-то должен был все эти споры урегулировать. Но кто? Шелепин? Нет. Роль арбитра по поручению Брежнева взял на себя Суслов. А Брежнев уже подводил итоги и давал группе писарчуков последние замечания.

13

Ещё один момент, связанный с подготовкой Отчётного доклада ЦК предстоявшему XXIII партсъезду. Многих в партаппарате волновало, будет ли новый лидер партии обращаться к теме Сталина, и если да, то как: ограничится одним упоминанием имени бывшего вождя или пойдёт на кардинальный пересмотр решений ХХ и XXII съездов? Подготовить предложения по этому вопросу было поручено агитпропу. Но в Отделе пропаганды ЦК сидели ушлые люди. Поскольку точка зрения Брежнева оставалась неизвестной, никто из агитпропа высовываться не хотел, и в итоге подготовить проект части доклада на сталинскую тему агитпром обязал сотрудника журнала «Коммунист» Наиля Биккенина (его даже включили в состав бригады писарчуков, которая отвечала за составление раздела о внутренней политики КПСС).

«Я, – вспоминал Биккенин, – принялся за текст, который сочинил довольно быстро и в заданном размере. Никаких “руководящих указаний” не было; писал, как понимал. Исходил из того, что в докладе должна быть подтверждена, если не развита, линия ХХ съезда. Подготовленный текст был в духе известного постановления ЦК 1956 года и материалов XXII съезда.

Отнёс текст Георгию Лукичу. Он