Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

в стихах или прозе. Как полагает И. Тантилло, эти фразы скорее были позаимствованы не из делопроизводственного языка империи, а из различных панегириков, цель же их состояла не в том, чтобы точно отобразить официальный карьерный путь чиновника, а в том, чтобы в яркой художественной форме прославить этого чиновника[106].

Мы не поддерживаем столь скептических выводов исследователя: в качестве возражения сошлемся на статью В. Эка, убедительно показавшего, что на рубеже III и IV вв., т. е. непосредственно до правления Константина I, все каменные блоки (плиты) и статуи, содержащие официальные надписи в честь императоров, возводились по прямому поручению и под прямым контролем наместников провинций, именно наместники были ответственны за установку плит, постаментов и даже за само составление текстов надписей[107].

Но если чиновники провинциальной администрации непосредственно контролировали возведение каменных плит и составление надписей, значит, они неизбежно должны были следить и за точным отображением (а также последовательностью) императорских титулов в текстах надписей, а этот факт, в свою очередь, позволяет заключить, что официальные органы власти на местах не имели права каким-либо образом менять названия титулов, искажать их смысл или нарушать последовательность перечисления. Но поскольку и после эпохи Тетрархии провинциальные структуры управления (в лице как наместников, так и городских советов) продолжали контролировать процесс составления посвятительных и строительных надписей, мы можем предположить, что в течение всего IV в. эти виды надписей достаточно точно отображали титулы и должности чиновника, даже если тексты надписей содержали фразы риторического характера.

Надписи же частного происхождения, т. е. эпитафии, возводившиеся по инициативе и на средства отдельных граждан, тоже не подтверждают критических выводов И. Тантилло. В самом деле, эпитафии, упоминающие тех или иных воинов, включали в себя риторические фразы, призванные прославить воинов, но эти тексты в подавляющем большинстве составлялись либо родственниками, либо сослуживцами воинов. А это, в свою очередь, подразумевает, что текст эпитафии упоминает точное название ранга и должности воина, и самое главное — эпитафия содержит официальное наименование того войскового подразделения, где служил воин.

X. Витшель подчеркнул, что современная историография уделяет много внимания не только содержанию надписей, но и материально-техническим аспектам, связанным с надписями: на каком материале выбиты надписи (камень или бронза), где именно установлена плита с надписью, и, наконец, какой аудитории адресован сам текст надписи. В связи с последним пунктом X. Витшель выделяет и своеобразный культурологический аспект: как именно надпись сообщает о своем персонаже, как в надписи отражена его этническая, религиозная и профессиональная принадлежность[108].

Мы же рассмотрим эпитафии, упоминающие воинов, именно в контексте событийной военной истории: в первую очередь нас интересуют те надписи, которые последовательно перечисляют этапы военной службы того или иного воина, т. е. сообщают, в каких войсковых подразделениях он служил, где проходила его служба и какие должности он занимал. Мы воспринимаем такие надписи как повествовательные источники, поскольку они содержат сведения о военно-административной карьере того или иного воина, подробно расписывают, где он начал свою службу и где он её завершил.

Соответственно, разделение источников на перечисляющие и рассуждающие определило и выбор методологии, которую мы использовали в главах данной монографии. Применительно к первой главе, где доминируют сведения перечисляющих источников, мы обратились к методам т. н. аналитической философии истории, или, как её иначе называют, школы исторического нарратива. Наиболее яркий представитель этого направления в современной теории истории (можно даже сказать, классик) — американский историк Хейден Уайт, выпустивший в 1973 г. свою знаменитую хрестоматийную книгу «Метаистория. Историческое воображение в Европе XIX века»[109].

Мы не видим необходимости пересказывать содержание книги X. Уайта: за время, прошедшее с момента её публикации, она неоднократно обсуждалась, рецензировалась, по поводу идей, высказанных в этом труде, собирались конференции, круглые столы, симпозиумы и конгрессы. Позволим себе лишь выделить две идеи исследователя, которые вызвали наиболее активную дискуссию в научном сообществе: 1) история как рассказ, т. е. текст исторического исследования строится по тем же законам, что и литературное (художественное) произведение, история в этом смысле неотделима от литературы, она представляет собой разновидность художественного повествования — как и в рассказе, в историческом исследовании есть сюжет, герои (действующие лица) и структурная композиция (план повествования), выстроенная во временной последовательности; 2) X. Уайт выделил четыре способа изложения материала, которые он назвал тропами, эти тропы отражают не только цели самого историка-исследователя, но и его эстетические, литературно-художественные предпочтения, особенности его техники воображения: роман, трагедия, комедия, сатира.

Примечательно, что по своим методологическим принципам школа исторического нарратива если не противостоит, то, по крайней мере, противоположна методам школы Анналов: как отметил Ф. Досс, к началу 1970-х гг. представители школы Анналов повсеместно придерживались идей структурализма, т. е. истории структур, эти исследователи (главным образом, Э. Ле Руа Ладюри, Ж. Ле Гофф, Ж. Ревель, Ж. Дюби, А. Бюргье) полагали, что быстрые и нарастающие изменения в обществе не играют значительной роли в понимании исторических процессов. Как проследил Ф. Досс, к началу 1970-х гг. знаменитая идея «долгой продолжительности» (la longue durée), высказанная Ф. Броделем, стала методологической основой для школы Анналов: представители этой школы видели смысл исторических процессов не в резких и ускоренных изменениях, а в периодическом воспроизведении социально-экономических, политических и духовных структур[110].

Тем не менее через двадцать лет, к концу 1980-х — началу 1990-х гг., в теоретических рассуждениях историков школы Анналов постепенно наметились серьезные изменения: как отметил К. Делакруа, под влиянием англоамериканской школы исторического нарратива ряд исследователей, и прежде всего Μ. Гоше, предложили отказаться от изучения структурных объектов и вернуться к рассказу, т. е. к событийной истории. По мнению Μ. Гоше, изучение событий, под которыми он понимал сюжеты политической истории, позволило бы существенно обновить методологические принципы школы Анналов и вывести её из затяжного кризиса, в котором она пребывала к концу 1980-х гг.[111]

Соответственно, в современной франкоязычной исследовательской литературе, посвященной проблемам теории истории, высказываются новые оценки и предлагаются новые подходы к осмыслению методов событийной истории. В частности, Μ. Зарадэ подчеркнула, что при изучении любого события, произошедшего в прошлом, историк, как правило, выполняет три функции: 1) первоначально, на основании сведений источников, он рассматривает, как то или иное событие воспринимали сами его участники; 2) затем он предлагает свое описание события; 3) дает ему свою оценку, т. е. устанавливает причинно-следственную связь между событиями[112].

Идея возврата к событию, провозглашенная среди сторонников школы Анналов на рубеже 1980-х и 1990-х гг., позволила современным франкоязычным исследователям пересмотреть даже само значение слова «событие» и найти новые методы анализа событийной истории. Так, Μ. Бертран полагает, что любые события прошлого можно разделить на две категории, в зависимости