Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

научном гуманитарном знании под влиянием философии постмодернизма сформировались совершенно иные подходы к оценке феномена субъективности. По мнению Ю. Штрауба, мысль о внутреннем мире, противостоящем давлению окружающей реальности, сама по себе основана на ложной идее об абсолютной свободе и самостоятельности индивида, о его полной самодостаточности и автономии от окружающего мира. Как полагает Ю. Штрауб, внутренние убеждения любого индивида так или иначе формируются под влиянием социализации, т. е. образования и воспитания, когда человек усваивает определенный набор образцов поведения и мышления; соответственно, как заключает Ю. Штрауб, даже высказывая свое, на первый взгляд, личное убеждение, любой человек использует те модели, которые он усвоил в ходе социализации[134].

Поддерживая и развивая аргументацию Ю. Штрауба, В. Нюннинг высказала идею о том, что в качестве одного из инструментов социализации индивида можно рассматривать чтение художественной литературы: читая художественную литературу, человек неизбежно усваивает мысли и сам способ рассуждения тех или иных героев повествования, литературные персонажи тоже выступают для индивида некими условными моделями для подражания[135].

Наблюдения В. Нюннинг и Ю. Штрауба позволяют нам признать, что современное гуманитарное знание постепенно отказывается от весьма романтичной и соблазнительной идеи автономного, суверенного субъекта, произвольно формирующего свои убеждения без какой-либо связи с внешним миром. Литературоведение, культурология, психология и социология, активно применяя методы постмодернистской философии, настаивают именно на воздействии окружающей среды (действительности) на мышление человека, на его внутреннее «я», а значит, и на его убеждения.

Но если представления о субъективности существенно изменились под влиянием методов постмодернизма, можем ли мы в таком случае применять к анализу сведений панегириков старое понимание идеи субъективности, сформировавшееся еще в XVII в.? Наблюдения В. Нюннинг о значимости и важности художественной литературы как способа социализации подводят нас к выводу, что и для самого писателя чтение произведений других, и особенно — предшествовавших по времени авторов, служит таким же средством социализации, что и для читателя. Как и читатель, писатель тоже творчески усваивает для себя модели литературно-художественного повествования: на писателя, в силу его профессиональных интересов, значительно большее влияние оказывают структурно-композиционный план произведения и стиль языка. Эти компоненты воздействуют на эстетические предпочтения писателя, влияют на формирование его собственного метода и стиля, подсказывают, какой жанр стоит выбрать для изложения того или иного сюжета.

Соответственно, мы полагаем, что произведения позднеримских риторов, т. е. панегирики, целесообразнее рассматривать в том же ключе: такие риторы, как Фемистий, Либаний, Авсоний и Амвросий Медиоланский не просто высказывали свою личную позицию по тем или иным вопросам, но воспроизводили в своих рассуждениях литературную культуру, усвоенную ими в процессе образования и воспитания. Точнее, мнения этих авторов отражали не только их собственные морально-этические представления, но и литературную традицию, изученную ими в риторических гимназиях. Более того, сама техника их рассуждений отражала не стихийное мышление, а стабильный набор правил риторики, регулировавших стиль рассуждения, его тональность и эмоциональную насыщенность.

Фемистий, Либаний, Авсоний и Амвросий изучали риторику в гимназиях на основе предшествовавшей им риторической традиции, соответственно, в своих рассуждениях позднеримские риторы неизбежно использовали сюжеты, фразы и образы, которые уже содержались в речах их прославленных предшественников. Поэтому можно признать, что Фемистий, Либаний, Авсоний и Амвросий не просто искажали смысл и последовательность событий в соответствии со своими пристрастиями, но делали это строго по правилам риторики. Для позднеримских риторов словесное выражение мысли было вопросом не только их личной позиции, но и предшествовавшей литературной традиции, оказавшей на них прямое влияние.

Как проследил Д. Рассел, в риторических школах (гимназиях), располагавшихся в восточных, т. е. грекоязычных, провинциях империи, преподавание риторического искусства основывалось на сборниках упражнений (т. н. прогимнасмы, τά προγυμνάσματα), содержавших целые отрывки и отдельные фразы из произведений различных риторов классической эпохи, главным образом из речей Исократа. Эти сборники давали ученикам примеры, в соответствии с которыми они должны были составить свои собственные фразы или даже речи. Соответственно, по оценке Д. Рассела, выполняя подобные задания, ученики осваивали методы риторического рассуждения.

В школах же, действовавших на западе империи, в латиноязычных провинциях, как отметил Д. Рассел, в качестве основного учебника использовался отдельный трактат по риторике, написанный знаменитым оратором Квинтилианом (ок. 35 — ок. 96), по этому учебнику правила риторики изучали и Плиний Младший, и Марк Корнелий Фронтон, и другие прославленные латиноязычные риторы последующих эпох, вплоть до падения западной половины империи[136].

Следовательно, учитывая наблюдения Д. Рассела, мы можем заключить, что ученики позднеримских гимназий овладевали правилами риторического искусства с помощью четко организованного и устойчивого набора примеров (образцов), позаимствованных из произведений классической риторической традиции, этот литературный канон сложился к рубежу I и II вв. н. э. Логично предположить, что данный набор примеров как раз и представлял собой учебную программу риторического образования, а эта программа, в свою очередь, формировала в сознании учеников целостную литературную культуру, т. е. совокупность правил словесного изложения мысли.

Не так давно Б. Голдлест предположил, что основным методом анализа жанровой структуры позднеримских латинских текстов должна служить теория интертекстуальности, которая, по его мнению, позволяет установить, как один автор (более ранний, «классический») влиял на другого автора (более позднего), как позднеримские авторы ссылались на своих именитых предшественников и наконец, в какой степени цитирующий автор сохранял свою индивидуальность, свой собственный стиль. По сути, как отмечает Б. Голдлест, теория интертекстуальности дает возможность выявить в позднеримских латинских текстах ссылки и отсылки к предшествовавшей, классической, литературной традиции, помогает установить классификацию таких ссылок[137].

Но, на наш взгляд, механизмы цитирования сами по себе были следствием той литературной культуры, которую позднеримские авторы усвоили во время обучения в риторических школах. Именно эта культура определяла характер и направленность ссылок, именно она диктовала саму необходимость цитирования, именно она формировала в мышлении позднеримских авторов интерес к различным заимствованиям из трудов их более именитых предшественников. Если можно так сказать, литературная культура, усвоенная когда-то в гимназии, в последующем даже заставляла позднеримских риторов ссылаться на труды их предшественников.

Соответственно, рассматривая сведения Фемистия, Либания, Авсония и Амвросия Медиоланского по эпохе правления императора Феодосия I, мы будем не просто восстанавливать последовательность событий военной истории, о которых сообщают эти авторы, а отслеживать, как указанные авторы искажали смысл событий, с помощью каких риторических приемов они добивались эффекта искажения. Мы попытаемся определить, как позднеримские авторы меняли последовательность событий в соответствии со своими предпочтениями, намерениями и убеждениями, но мы будем рассматривать мнения и оценки, высказанные Фемистием, Либанием, Авсонием и Амвросием, не просто как их личные точки зрения, а как набор устойчивых риторических приемов, усвоенных в гимназиях.

Рискнем предположить, что по своим основным характеристикам наш метод весьма