Я обязательно вернусь. Книга 3.2 - Нора Ольвич

Помнила, мы хранили на втором этаже, в этих комнатах, в своё время ткани и манекены, а наверх даже и не поднимались, решив, что на третьем этаже намного ниже потолки.

Пока князь с женой занимался закупками, за несколько дней прибралась в кабинете, разгребая пыльный ненужный хлам, проветрив его. Маленькое окошко, оно совершенно не давало света. Всё обследовала. Есть. Стена возле камина. За натянутым гобеленом, за колонной сдвигалась, образуя узкий лаз, стоило только просунуть руку в щель и потянуть её в сторону. Закрыла кабинет изнутри, протиснулась и скользнула в темноту хода. Он сразу переходил в лестницу, что вела на чердак. Как банально. А чего ты ожидала? Лабиринта?

А вот на чердаке потолок был действительно пониже. Из небольших округлых окон были видны фигуры химер, что охраняли каменные водостоки, крыши дома. Свеча была не нужна. Сделав несколько шагов, я натолкнулась на зарытую толстую дверь. Ключ нашла над дверью, в выбоине каменной кладки.

Это было просто каменное хранилище. С полками и пустыми сундуками для ценной утвари. Как удобно и всё продуманно. И по французскому грациозно. Ни тебе грязных стен, узких проходов и страшных склепов: удобные лестницы, хорошее освещение. Что же, воспользуемся, раз уж так всё сложилось. Недолго думая, всё самое ценное распределила в хранилище, оно легло на удобные полки. Ключ перепрятала. Проверила. По-иному проникнуть сюда было невозможно.

Через два часа я была на последнем издыхании. Да, силы ещё не те. Хорошо, что одна спальня уже готова. Спустившись в мыльню, привела себя в порядок и отправилась отдохнуть. Завернувшись в вязаный шотландский плед, совершенно не задумывалась, где мадемуазель Анжелик. Она могла находиться где угодно.

Наш пример оказался очень заразителен. Болезнь под названием «обустрой свои комнаты» поразила многих. Семейство князя решило основательно растратить папочкины деньги. Не думаю, что терпения мадам Жанны хватит надолго. Она всегда отличалась бережливостью. Скоро прозвучит её спокойное и не подлежащее обсуждению:

— Достаточно. Мы этого не планировали. Ну а пока, мадемуазель Анжелик вживалась в роль стилиста и дизайнера, ведь ей было виднее, как лучше всё устроить.

Виконты обустраивали свой пентхаус самостоятельно. Таким образом, расселение всех в особняке отвлекло от мыслей, что тревожили бесконечно.

Произошедшее, практически убийство, тогда на боте. «- Как я могла такое сотворить»?

Я помню всё — от и до. Чувство вины, то приходило, то заглушалось мыслями о том, что я не видела другого выхода в той ситуации. И если человек, который влиял на сознание моего отца, пошёл на этот шаг, то он должен был понимать, что когда-то это будет наказуемо. Чему я научилась там, в горах Шотландии? Находясь на грани отчаяния? Заставляя разумом своё тело восстановиться после сильнейшего отравления. Как это могло произойти? Как этим правильно пользоваться? Почему было так плохо после содеянного мной, почему случился обморок? Мысли метались. Искали выход. Ответы приходили интуитивно. Не было человека, который мог бы мне рассказать и подсказать, как говорится, дать инструкцию к действиям. И в то же время я знала только одно. Об этом никто не должен знать.

Даже самые близкие и проверенные годами люди. Поставив себя на их место, понимала: они могут это принять весьма неоднозначно. Если эти возможности моего разума пугают меня саму, то, что скажут остальные. Они мне очень дороги, и я не хочу терять их заботу и любовь. Заподозрив однажды, что я влияю на их выбор в той или иной ситуации, они потеряют веру. Веру и любовь, без которой я уже верно жить в этом мире не смогу. Если раньше оберегала всех я: Жанну, детей, Адорию, то ныне роли перераспределись. И они все делали весьма осознанно и правильно, имея живой пример перед глазами. Можно сколько угодно говорить: — надо. Но ведь основное — это личные поступки.

«— ты не одна. Ты можешь на нас рассчитывать», — так сказал Антонио.

Но опека и забота, к которой я только начала привыкать, на речном боте исходила не только от семьи.

Не только.

Граф. Он стал тенью, и моим наваждением. Я часто слышала его голос возле каюты речного бота. Фрукты — это был не сон. Моё восстановление началось именно с них. Пока отец приходил в себя от шока, и его «подтёртая» мной память услужливо рисовала страсти, произошедшие с Каталиной, граф стал действовать, понимая, насколько тяжело нашей семье, только что справившейся с невосполнимой потерей.

Он нашёл в своём багаже остатки фруктов, что ехали с ним из Испании. Гранаты и апельсины, грецкие орехи и сухие сливы. Это было целое богатство. Младшие, близнецы, такого отродясь не видели. А затем красное вино с его виноградников, подогретое и смешанное с мёдом, найденным в горах Шотландии, несколько раз в день по столовой ложке. За два дня нашего путешествия мне стало легче. Это он перенаправил сеньору Адорию от того пожилого сеньора, лежачего и ничего не соображающего, к моей постели, с наказом сменить княгиню Жанну, что с ног валилась от усталости. Зарядил кока приготовить что-то свежее и жидкое на свежем мясе. Мы останавливались и докупали в населённом пункте, а попросту в средневековых сёлах, на берегу Сены свежие продукты, замороженные ягоды и овощи, которые смогли найти весной на ярмарке.

Когда я осторожно вышла на палубу, закутанная сверх меры в меха в окружении наших дам, он трепетно ждал. С тревогой наблюдая за моей неспешной походкой.

Поклон, приветствия. От волнения я словно задыхалась. Я боялась его, до дрожи в коленях и запястьях рук. Не могла ничего с собой поделать. В третий раз видеть такое знакомое и родное лицо. Я уже боялась проводить ассоциации. Я боялась даже думать о чём-либо, и вспоминать другого, такого дорогого когда-то, из двадцать первого века, человека. Это было словно помутнение. Казалось, как только я назову мысленно его имя, всё сломается, исказится, как в кривом зеркале, и останется одно только зло и ненависть.

— Княжна, как вы себя чувствуете?

— Лучше, ваша светлость.

Мой печальный, несовершенный французский.

Рукой приподняла покрытие на лице, дрогнули цепочки и браслет на запястье, сверкнули тоненькие колечки, стало легче дышать.

— Ваша религия не позволяет показывать лицо нечленам вашей семьи?

Я молчала, обдумывая ответ, посмотрев в глаза мужчине, опустила смущённо взор. Перешла на флорентийское наречие, так легче. Слова словно застревали в горле.

— Я не покрывала дома лицо, но и никогда не общалась с чужими мужчинами, только с братьями и отцом. Девицы в Московии живут