Земский докторъ. Том 12. Горький дым - Тим Волков

что если сейчас по какому-то несчастному случаю и жуткому стечению обстоятельству вся эта кислота вдруг выплеснется из чана, то бежать будет некуда… Хоть на потолок прыгай. Впрочем, сразу она едва ли разъест кожу, все-таки не такой сильный раствор. Но ничего хорошего тоже ждать не приходиться. Если на слизистые попадет, то ожог вполне реально получить. Или в глаза капнет…

«На промышленные испытания надо бы мероприятия по технике безопасности продумать», — отметил он.

Слава богу все прошло в штатном режиме.

— Пора, — сказал Петров, когда стрелка часов показала нужное время. — Останавливаем гидролиз.

Петр Ильич отключил рубильник, любопытно глянул на чан.

Иван Павлович зачерпнул пробу, рассмотрел внимательно мутный раствор. Потом очень осторожно попробовал на язык. Сладковатый привкус. Глюкоза появилась!

— Теперь осаждаем кислоту, — сказал он. — Едкий натр — в раствор.

Рабочие добавили едкий натр. Жидкость начала менять цвет, становясь бледно-жёлтой, потом прозрачной. В ней начали появляться первые… кристаллы!

— Есть! — выдохнул кто-то.

— Не торопитесь, — остановил Петров, сам едва сдерживаясь. — Теперь главное — разделение.

Они перелили раствор в третий чан и начали осторожно подогревать. Температура поднялась до двадцати восьми градусов. Глюкоза начала оседать на дно, образуя белый плотный слой. Хлорид натрия остался в растворе.

— Кристаллы? — прошептал Пётр Ильич.

— Кристаллы, — повторил Иван Павлович.

Он зачерпнул немного, попробовал на язык. Сладко. Чисто. Без горечи.

— Готово, — сказал он, чувствуя, как усталость отступает, сменяясь торжеством. — Мы сделали это.

В это с трудом верилось и больше казалось на сон. Но это и в самом деле была победа!

Пётр Ильич молчал, глядя на белый осадок на дне чана. Потом перевёл взгляд на Петрова.

— Это сахар? — спросил он.

— Глюкоза, — поправил Петров. — Но для чая — сойдёт. Ставьте воду.

Петр Ильич закивал, достал закопчённый чайник, залил кипятком, насыпал в кружки немного кристаллов. Процедил сквозь марлю, чтобы отделить самые мелкие частицы, и разлил по кружкам.

— Прошу, — сказал он, протягивая кружку Пётру Ильичу. — Первая проба.

— Петр Ильич, я не отвечаю за качество и чистоту, поэтому есть определенный риск…

Иван Павлович не договорил — инженер взял кружку, подул, отпил. Помолчал, прислушиваясь к ощущениям. Потом лицо его расплылось в широкой, почти мальчишеской улыбке.

— Сладко! — сказал он. — Настоящий сладкий чай! Без сахара — а сладко!

Он выпил почти всё, потом поставил кружку на стол и вытер усы.

— Иван Павлович, — сказал он, — вы гений. Из опилок и корней — и самый настоящий сахар. Настоящий сахар! Подумать только!

— Глюкоза, — машинально поправил Петров, но тоже улыбнулся. — И для этого не нужна кукуруза или свёкла. Мы можем делать его везде, где есть вода, соль и электричество.

Он отпил свой чай. Горячий, сладкий, с лёгким привкусом карамели. Вкус победы. Вкус того, что он был прав.

Они стояли у чана, глядя на белый осадок, и молчали. Впервые за долгие дни в голове Петрова было пусто и легко. Никаких расчётов, никаких споров, никаких Коробейниковых. Только чай, который стал сладким без сахара. И вера в то, что теперь всё получится.

— Пётр Ильич, — сказал он, — вы знаете, что это значит? Мы можем делать глюкозу в любых количествах.

— Я знаю, — кивнул инженер. — Я знаю.

Они допили чай. Потом Пётр Ильич собрал кристаллы в мешочек, завязал его и протянул Петрову.

— Берите. Это ваше доказательство. Ваша победа.

Иван Павлович взял мешочек, почувствовал его тяжесть. Небольшой, граммов триста. Но за ним — будущее. Он спрятал мешочек в карман и пошёл к выходу.

— Завтра покажу Соловьёву, — сказал он. — А послезавтра — всей комиссии. Пусть попробуют.

Он вышел на улицу. Ночь была звёздной и холодной. Снег скрипел под ногами, и где-то вдалеке гудел паровоз. Иван Павлович стоял на крыльце, глядя в небо, и чувствовал, как по щеке скатывается слеза — горячая, солёная.

— Получилось, — прошептал он. — Получилось.

Завтра будет новый день. Завтра он докажет всем, что был прав. А сегодня — сегодня он угостит сладким чаем еще и свою жену в благодарность за то, что верила в него.

* * *

Иван Павлович едва успел переступить порог квартиры, как Анна Львовна выскочила из кухни, ещё в переднике, с взволнованным, бледным лицом.

— Иван Павлович! Ну наконец-то! Я уже начала волноваться, думала, что-то случилось!

— Всё хорошо, — устало улыбнулся он, снимая пальто. — Всё просто замечательно. Мы сделали это. У нас есть глюкоза. Настоящая, сладкая, из опилок и корней. Анна, Аннушка! Представляешь? Получилось!

Но Анна Львовна, казалось, не слышала его слов. Она подошла ближе, взяла его за рукав, заглянула в глаза.

— Иван Павлович, тебе звонили. Пока тебя не было. Петр Ильич.

— Петр Ильич? — переспросил Петров, чувствуя, как радость в груди начинает меркнуть. — Я же только с завода, минут тридцать назад его видел. Ну может сорок, — и догадался: — Что-то случилось?

— Случилось, — голос жены дрогнул. — Он сказал, что после вашего отъезда… на заводе случился пожар. Там, где была установка. В цехе.

Иван Павлович почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

— Пожар? Как? Установка?

— Он не сказал подробностей, — Анна Львовна покачала головой. — Только что случилось, и что он сейчас занят тушением. Сказал, что перезвонит позже, как только разберётся.

Петров закрыл глаза. Перед ним встала картина — цех, чаны, электролизёр, трубы. И искра. Одна маленькая искра, которая превратила всё это в горючий ад. Кислота, опилки, крахмал — всё горело. И самое страшное — люди.

— Люди? — прошептал он. — Там были люди?

— Он не сказал, — Анна Львовна подошла ближе, взяла его за руку. — Иван ты бледный как мел. Садись.

— Не могу, — он вырвал руку, прошёлся по комнате. — Не могу сидеть, когда там…

Он остановился у окна. За стеклом был морозный вечер, снег падал крупными хлопьями. Где-то далеко, за домами, за заводами, за фабриками, горело. То, что они строили.

— Я должен вернуться, — сказал он.

— Иван Павлович! — Анна Львовна встала перед ним, загородила дорогу. — Ты только что пришёл. Ночь на дворе! И потом — какой от тебя прок? Ты врач, а