Земский докторъ. Том 12. Горький дым - Тим Волков

Скривив губы, Андрей Христофорович искоса посмотрел на соседа:

— Может быть, парочку крепких парнишек позвать? Я могу… Если с полчасика подождете.

— Да не, спасибо. Сам разберусь.

— Ну-у, смотрите… Ваши дела! Тогда — бон шанс, мон ами!

— Мерси! — хмыкнув, отозвался доктор.

Простившись, Березкин вышел на улицу.

Чуть постояв, Иван Павлович вновь вытащил пистолет и быстро поднялся по лестнице. Достав ключ, осторожно отпер дверь… Вошел в темный коридор, прислушался.

На кухне шипел примус. Вкусно пахло жареной картошкой и салом! Из комнаты Петровых доносились веселые голоса и смех. Кажется, смеялась Анна Львовна.

Интере-есно, что бы это все значило?

Хмыкнув, Иван Павлович резко толкнул дверь…

— О! Вот и Ваня! — обернулась со стула супруга. — Я же говорила — скоро придет.

— Ну, здорово, Валдис! — Иван Павлович снял шапку и с облегчением рассмеялся. — А я-то думаю, кто тут?

Сидевший за столом на кухонной табуреточке молодой человек лет тридцати — старый приятель доктора, чекист Валдис Иванов, усмехнулся и протянул руку:

— Здравствуй, здравствуй, дружище! Сколько лет, сколько зим! Слыхал, слыхал про твои волжские дела… Лихо! Чего не заходишь? Зазнался совсем?

Иванов выглядел, как всегда, элегантно и строго. Узкое, тщательно выбритое, лицо, безукоризненный пробор, белая, с галстуком, сорочка под чекистской курткой. Вполне приличный юноша из семьи старомосковских обрусевших латышей. Из бывших сыскных, возможно даже — из охранки. В ЧК он был как раз на своем месте, соединяя в одном лице качества опытного оперативника и следователя.

Вот, черт побери, с кем и поговорить! О том же Коробейникове, обо всем… Только не сейчас, не при Анне. Ей волноваться нельзя.

— Ой! — вдруг всполошилась Анна Львовна. — Там же примус, картошка… Валдис принес… Вань, глянь а? Я только что мешала, но… Если готова — неси.

Картошка оказалась вкусная, пусть даже немного и подмороженная, зато — на сале!

— Сало Максу родственник из деревни привез, — нарезая хлеб, скупо пояснил гость. — Вот я у него немного и реквизировал. А картошку пайком выдали… Как раз кстати пришлось!

— Валдис к нам в Наркомпрос заезжал, — вытащив тарелки, пояснила Аннушка. — Ну, и меня встретил… на лестнице…

Она явно подмигнула чекисту, думала, что незаметно, но… Иван Палыч покусал губу — видать, не так уж и проста вышла встреча…

— Да-да, — тут же закивал Валдис. — Встретил и предложил подвезти. У нас как раз новая машина…

— «Паккард»?

— Он! У спекулянта Харитонова реквизировали. Вот я на ней и…

— Стоп! — ахнул доктор. — Ты ж водить не умеешь!

— Теперь — умею, — Иваново самодовольно улыбнулся и потянулся ложкой за картошечкой. — Два месяца уже вожу! Шлоссер научил.

— Шлоссер… Его б самого подучить не худо!

Максим Шлоссер был напарником Иванова в ЧК, брюнет лет двадцати, сухой и костлявый, с глазами-буравчиками и энергией средней величины электростанции. Таких молодых да ранних в ЧК тогда было много. Тот же Яков Блюмкин, начальник иностранного отдела… Себе на уме и тот еще интриган.

— Вообще, как сам? Как Макс?

— Работаем, — гость развел руками, и, подмигнув, вытащил из кармана фляжку. — Под такую картошечку — грех не выпить! Можно, Анна Львовна?

Рассмеявшись, женщина махнула рукой:

— Да пейте! Сейчас стаканы дам…

— Сиди, сиди, милая… — быстро вскочив, Иван Павлович достал из шкафа парочку граненых стаканчиков. — Самогон?

— Обижаешь! — приосанился гость. — Коньяк! Настоящий, шустовский. Ну! За встречу, что ли?

За разговором обсудили все последние новости: организацию Государственной школы кинематографии при Наркомпросе, создание рабфаков, появление Театрально-драматургической мастерской Красной Армии…

— Там у них такой замечательный драматург! — заварив чай, нахваливала Анна Львовна. Что ни пьеса — то откровение! «Красный год», «Кровавое воскресенье»… Как же его? Ммм… Всеволод… Мейерштольц, что ли… Нет! Мейерхольд, точно! Из наших русских немцев…

— Вы имя-то уже придумали? — покосившись на живот Анны Львовны, поинтересовался гость. — Думаете, кто будет? Мальчик, девочка?

— Судя по животу, девочка, — хозяйка ничуть не смутилась, видать, вопрос этот задавали ей очень и очень часто. А имя… Может быть — Дарья? В честь бабушки?

— Эльвира — тоже хорошее имя, — потупился Иван Палыч.

Там, в той своей, прошло-будущей жизни, он именно так хотел бы назвать дочку… если б та появилась. Увы, тогда с детьми не сложилось, не повезло… да и бывшая жена детей не хотела, если честно. Карьера, то, се… Зато здесь…

— Дарья, Эльвира? — Иванов вдруг расхохотался. — Вы, прямо как отсталые люди рассуждаете! Из какого-нибудь там старорежимного Козоедовска. Ребята! Как сказал наш шеф, Феликс Эдмундович — имя должно звучать не только красиво, но и современно! И — политически грамотно. Вот, например — Даздраперма!

— Кто-кто? — округлила глаза Аннушка.

— Даздраперма, — подняв верх указательный палец, чекист покачал головой. — Сокращенное от «Да здравствует Первое мая».

— А-а! Красиво, да… Только как-то… длинновато.

— Есть еще — Коммунэра — «коммунистическая эра», — продолжал гость. — Праздносвета — «праздник советской власти», Реввола — «революционная волна»… Ну, или совсем простенькие — Искра и Люция.

— А вот эти — очень даже! — Анна Львовна оживленно всплеснула руками. — Люция — это ведь от «революции», да?

Еще поговорили о скором приезде в Москву Александра Блока:

— Интересно, где он будет выступать?

— В Петрограде, говорят, в Техноложке было все забито! Яблоку негде упасть.

— Еще бы! Такие стихи не каждый сочинять может. Это вам не какой-нибудь КаЭр!

— А мне еще Северянин нравится… — скромно призналась Аннушка. — И Маяковский… правда, не весь. Ну, вот это… А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?

Часов в десять Иванов взглянул на часы и стал собираться:

— Рад был! Однако, поздновато уже… Пойду!

— Я провожу! — дернулся доктор. — Можно, Аннушка?

— Проводи, чего уж… Я пока посуду…

— Нет уж, милая! Посуда нынче на моей совести. А ты ложись.

Анна Львовна фыркнула и приложила ладонь к виску:

— Слушаюсь и повинуюсь! Как верная жена.

Покинув квартиру, приятели уселись на широком подоконнике лестничной клетки. Поговорить еще нужно было о многом… вовсе не предназначавшимся для женских ушей. Внизу, во дворе, скрипя, раскачивался на ветру тусклый фонарь.