Дракон и Некромант. Мой выбор - Ирина Савицкая

class="p1">— Можем, — ответил эмиссар без тени сомнения. — Уже распускали. Три поколения назад, род Теней. Вы слишком молоды, чтобы помнить. Они тоже думали, что неприкосновенны. Их больше нет. Ни замка, ни имени, ни записей. Только пепел и тишина.

Валериус сжал пальцы на краю стола. Под ногтями проступила серость.

— У вас есть кандидат на замену, — сказал он, не спрашивая, утверждая.

— Есть. Моложе. Сильнее. И главное — без сомнений. Он не станет удерживать узел, он затянет его намертво. Даже если это убьет сосуд.

«Сосуд», — повторил про себя Валериус. Так они называли Лиссандру. Не женщину, не человека, не жертву. Сосуд. Пустота, которую можно наполнить чужим холодом.

— У меня есть время до третьей ночи, — сказал он.

— Есть. Совет не жесток, лорд. Мы даем вам шанс исправить ошибку.

Эмиссар кивнул, развернулся и вышел, сопровождаемый стражниками. Дверь закрылась с глухим, бесповоротным стуком.

Эдгар, стоявший все это время в углу, шагнул вперед.

— Что вы будете делать? — спросил он тихо.

Валериус молчал долго. Потом встал, заложил руки за спину и подошел к окну. Внизу, во дворе Аспида, стражники меняли посты — ровно, механически, без эмоций. Серая, безжизненная картина, которая повторялась изо дня в день, из года в год.

— Я пойду в крипты, — сказал он наконец. — Там, где лежат кости предков. И я попрошу у них совета.

Эдгар побледнел еще сильнее.

— Это опасно. Вы можете не вернуться.

— Я и так не вернусь, — ответил Валериус. — Рано или поздно. Лучше уйти с выбором, чем без него.

Спуск в нижние крипты занял недолго — Валериус знал каждую ступень, каждый поворот, каждую трещину в камне. Стены сужались, воздух становился неподвижным, пропитанным запахом старой земли, истлевшего льна и металлической пыли, которая не ржавела, а лишь тускнела от времени.

Он остановился у центрального алтаря, сложенного из черного камня, на котором покоились кости его отца, деда, прадеда — всех, кто хранил род Черной Кости до него. Сосуды с пеплом, отмеченные печатью каждой ветви, стояли в нишах вдоль стен, как молчаливые свидетели ушедших эпох.

Валериус опустился на колени.

— Вы выбрали меня хранителем, — сказал он тихо, обращаясь к теням, которые сгущались в углах, прислушиваясь. — Я не просил. Но я принял. И я не отдам род на растерзание Совету.

Он провел ногтями по полу, находя едва заметную трещину в камне. Под ней, в пустоте между плитами и землей, уже год лежала обсидиановая пластина — старая, как сам Аспид, найденная в разрушенной библиотеке, когда он понял, что смерть неизбежна. Он достал ее, завернул в промасленную ткань и прижал к груди.

Пластина была холодной, но не живой. Она хранила память, но не чувства. Валериус знал: если он вложит в нее остатки своей силы, она станет семенем, которое однажды прорастет. Без принуждения. Без жертв.

— Ты будешь ждать, — сказал он пластине. — Ты не живая, но ты помнишь. Когда земля призовет, ты пробудишься. И род продолжится. Не таким, как я. Другим. Без холода, пожирающего изнутри.

Он положил пластину в трещину, присыпал пеплом, придавил осколком кости, снятым с алтаря. Затем встал, развел руки в стороны и закрыл глаза.

Магия пришла не сразу. Она поднималась из глубины — из костей, из пепла, из самой тьмы, которая жила в стенах Аспида веками. Валериус не сопротивлялся. Он позволил холоду войти в себя, наполнить легкие, застыть в крови.

Тени оторвались от стен — не как существа, как холодные потоки, несущие вес старых договоров. Они скользнули по каменным плитам, обвили его плечи, замерли в ожидании. Валериус открыл глаза. В них не было страха — только тихая, ледяная решимость.

— Я отдаю себя не Совету, — прошептал он. — Я отдаю себя земле. Пусть земля решит, когда проснуться.

Он постоял еще несколько мгновений, чувствуя, как холод добирается до самого сердца — до того места, где еще теплилась жизнь. Потом развернулся и пошел наверх, не оглядываясь.

В его глазах больше не было сомнений. Он знал, что умрет. Но смерть станет не поражением, а ожиданием.

Вернувшись в кабинет, Валериус сел за стол и взял перо. Руки дрожали — не от страха, от перенапряжения. Он написал три письма.

Первое — Гильдии «Серебряные Весы». Жесткое, без намека на сделку:«С севера вы больше не получите ни пепла, ни соли, ни кости. Мои склады закрыты для вас до весны. Если ваши обозы сунутся на мои тракты — тени сотрут их в пыль. Передайте старейшинам: Аспид не торгуется с теми, кто давит на род. Вы выбрали сторону — получите результат» .

Второе — Кайдену. Короткое, без подписи. Всего одна строка:«Узел не разорван, он перенаправлен. Если когда-нибудь тени вернутся к Ауриэлю — это будет твоя вина, а не моя. Храни ее хорошо. Я не прощаю, я просто ухожу» .

Третье — Лиссандре. Валериус писал его дольше всего, но в итоге оставил всего несколько сухих, рубленых фраз, без тени сожаления:

«Ты не победила. Ты выбрала другую клетку. Посмотрим, как долго вы оба простоите на своем берегу. Если твой новый господин прогнет под Совет — Аспид будет ждать. Род не умирает. Он засыпает. И когда ты проснешься от кошмара, вспомни, что холод всегда возвращается. Не пиши мне ответа. Я не прочитаю» .

Он запечатал все три свитка черным воском, надавил печатью с гербом рода Черной Кости и сложил в кожаный мешок.

— Гонца, — бросил он в пустоту.

Стражник вошел мгновенно, словно ждал за дверью.

— Отправить на рассвете. Первый — в Гильдию, второй — в Ауриэль, лично лорду Кайдену. Третий… — он помедлил, и в уголках его губ мелькнуло подобие усмешки, — третий положите на алтарь в зале привязки. Пусть лежит там, пока стены не осыплются. Если она когда-нибудь вернется — пусть прочитает. И вспомнит, кто она есть на самом деле.

Стражник взял мешок и вышел. Валериус остался один.

Он подошел к окну, положил ладони на холодный подоконник и закрыл глаза. Ветер с реки нес запах влаги и далекого дыма. Где-то там, в Ауриэле, они, наверное, уже праздновали мнимую победу.

— Глупцы, — прошептал он. — Победы не бывает. Есть только отсрочка.

Холод поднялся к горлу, сжал легкие. Он не сопротивлялся. Он позволил ему течь, зная, что это последняя ночь, когда он еще чувствует свое тело.

Он