Министры финансов - Александр Владимирович Пачкалов

болезни Канкрина гораздо благоприятнее, он отвечал: “А до меня дошли самые худые вести: ему, говорят, лучше”. Гуляя по набережной Невы и видя, что матросы несут дрова на пароход, предназначенный для отъезда Канкрина за границу, он спрашивает их: “К чему эти дрова?” – “Топить пароход господина министра финансов”. – “Вы бы лучше, – острит Меншиков, – затопили его, когда министр финансов будет на нём”».

Вскоре после отставки Егор Францевич уезжает лечиться за границу. Однако, несмотря на болезнь, он продолжает вести активный образ жизни. За границей пишет работу «Экономия человеческих обществ и финансовый строй», активно посещает музеи, общается с учёными. Часто участвует в заседаниях Академии наук в Париже, присутствует на заседаниях парламентов и судебных процессах.

Скончался Канкрин «в нашей дорогой России» (по его собственному выражению) вскоре после возвращения из западноевропейской поездки. Перед смертью он записал в дневнике: «В течение всей моей жизни, в весёлые и горестные дни, я стремился лишь к одной цели: делать людям добро, содействовать успехам, заимствовать полезное, распространять знания и цивилизацию…»

По словам барона М. А. Корфа, умер Егор Францевич почти незаметно: «Малочисленность провожающих доказывала, что он умер не министром финансов. Похороны были не великолепные. За отсутствием в то время из Петербурга государя и наследника цесаревича из членов царского дома в церкви находился и провожал гроб до Исаакиевского моста один великий князь Михаил Павлович. Из министров не явился почти никто, кроме одного Вронченко, который, надо ему отдать справедливость, шёл пешком до могилы; там, посыпав землёй гроб своего благодетеля и творца, он усиливался выдавить из глаз несколько слезинок, но всё это кончилось не совсем удачной попыткой. Из числа каких-нибудь ста начальников отделений Министерства финансов не было на похоронах и десяти, а Петербургская биржа, считавшая в составе своём около трёхсот купцов, явилась на церемонию в числе восьми человек! Эти торгаши в один миг забыли всё, чем были обязаны покойному, и не захотели даже одним последним бескорыстным поклоном покрыть всё прежнее своё низкопоклонничество перед сильным министром. По смерти банкира барона Штиглица биржа была закрыта целый день, а по смерти Канкрина не заперли ни на минуту даже мелочной лавочки. Но после Штиглица оставался сын, вступивший в его права…»

В своих воспоминаниях Корф пишет и о том, что «редкая трагедия на свете обходится без комедии. Смерть Канкрина также не избегла этой участи. Современники, вероятно, в память того, что покойник при жизни немилосердно обходился с русским языком, заставили его и из гроба казнить наше родное слово. В “Северной Пчеле” напечатана была о нём следующая безграмотная фраза: “Всеми глубоко уважаемый и искренно сожалеемый” и т. д. Другие газеты наши увековечили, со своей стороны, эту фразу, тиснув её, разумеется, без перемены, в своих столбцах».

Канкрина причисляют к противникам экономиста Адама Смита и сторонникам русско-немецкой школы в области политической экономии. Либерально настроенные деятели иногда критично оценивали деятельность министра. Однако в целом в историографии преобладают высокие оценки деятельности Егора Францевича на должности министра финансов. По словам учёного-экономиста Н. Х. Бунге, время Канкрина было золотым в истории российских финансов. По мнению экономиста, писателя С. Ф. Шарапова, после ухода Канкрина в России «место серьёзных министров-хозяев… заняли совершенно легкомысленные люди, отрицавшие даже саму идею руководства народным трудом и хозяйством. Управление перестало существовать».

По утверждениям биографов, Канкрин «простаком никогда не был», а был «искусным счётчиком, никогда не ослабевающим в своей энергии тружеником, преданным своему делу администратором, с замечательной стойкостью и с редким уменьем, отражавшим все покушения на казённое добро… Он не верил в честность чиновников, в нравственную стойкость дворян, в воздержанность крестьян. Он знал, что, какую бы систему ни ввести, всё равно она послужит источником бесконечных злоупотреблений, продажности, лихоимства. Он спрашивал себя только, – какая система более всего ограждает, с одной стороны, народ, с другой, чиновничество и дворянство? Как пишет Р. И. Сементковский, Канкрину хотелось оберечь последних от “интересных и марких дел”, – как он выражался».

Егор Францевич был чрезвычайно работоспособен, трудился порой по 15 часов в день. По воспоминаниям сотрудника министерства Н. Г. Устрялова, «надобно было являться в приёмную не позже девяти часов утра и оставаться до четырёх – до шести часов; потом приходить к восьми часам, когда бывали доклады которого-нибудь из директоров департамента, и удаляться домой нередко в первом часу ночи… Канкрин принимал в приёмной каждого просителя и расспрашивал в случае надобности подробно. Занят был чрезвычайно утром и вечером, страдал нередко припадками подагры». По воспоминаниям Сементковского, «положение в свете, родственные или другие отношения им никогда не принимались во внимание. Он прямо шёл к делу и обладал удивительным даром оценивать людей и вникать в их слова. Он иногда подолгу беседовал с каким-нибудь мужиком и имел только два слова для высокопоставленных лиц. Даже жёстокие приступы подагры не удерживали его от усиленного труда и приёма посетителей. Он иногда принимал чиновников и даже дам в постели, лёжа на огромной двуспальной кровати за ширмами, опираясь обеими руками на два громадных фолианта, и выслушивал своих собеседниц внимательно и спокойно, несмотря на острую боль. Когда он был здоров, единственное его развлечение составляли прогулки пешком или верхом, затем после обеда в течение часа – беседа, преимущественно с учёными». Егор Францевич с вниманием относился к посетителям, принимая их «не только в будни, но и по праздничным дням, отрываясь часто даже от серьёзных работ, чтобы выслушивать их. Особенно он любил беседовать с деловыми людьми, с купцами, крестьянами. Лиц, к нему приближённых, удивлял тот факт, что самые интересные для него беседы он, по-видимому, вёл именно с людьми, общества которых обыкновенно избегают образованные классы».

О Канкрине сохранилось много воспоминаний его современников. Писатель, мемуарист, художественный критик П. М. Ковалевский называет его «сухим и длинным», «строгим и бессонным». По словам Ф. Ф. Вигеля, Канкрин «при великой учёности, хотя он любил выдавать себя за немца и отчасти был им, не показывал он ни малейшего педантства; живость другого происхождения проявлялась не в действиях, не в поступи его, а в речах: он был чрезвычайно остёр. Самолюбие было в нём чрезмерное, но спеси вовсе не было: со всеми обходился просто, хорошо, хотя слегка и давал чувствовать высокое мнение о себе. Сей порок, если сие так назвать можно, был в нём источником благороднейшего чувства – великодушия: он до того презирал врагов своих, что даже, когда мог, никогда им не хотел мстить». Высоко характеризовал личность Канкрина граф М. А. Корф: «С обширными, если не всегда глубокими сведениями по всем отраслям знаний