Евгений Андреевич Беренс (1876–1928). На службе России - Анатолий Васильевич Смолин

этот же день появился приказ о назначении С. П. Лукашевича исполняющим обязанности редактора «Морского сборника». Новым комиссаром МГШ назначался В. И. Пенкайтис, с оставлением его в должности комиссара Главного управления по делам личного состава флота (ГУЛИСО). Передача дел состоялось только 4 декабря в присутствии Е. А. Беренса[236]. Однако новый комиссар пробыл на этой должности недолго, в связи с переходом на другую работу. В начале декабря 1918 г. Пенкайтиса сменила жена Ф. Ф. Раскольникова Л. М. Рейснер, в курс дела ее вводил тот же Лукашевич[237].

Расследование дела шло медленно из-за частой смены следователей. Начинал его член ВЦИК В. Э. Кингисепп, который пришел к выводу, что весь МГШ следует расформировать, а его руководителей привлечь к ответственности[238]. После его отъезда в Эстонию дело передали новому следователю. Вот как описал свое посещение ВЧК 3 декабря 1918 г. С. П. Лукашевич: «Ходил в ВЧК к следователю Унковскому и у него увидел, что он еще до сего времени не разобрался в том материале, оставленном Кингиссепом по делу о В[оенно] М[орской] к[онтр]р[азведке]. И вот теперь, когда прошло уже около двух месяцев заключенные продолжают томиться в скверных условиях Бутырской тюрьмы без предъявления обвинения и даже без допроса. На днях было совершено дерзкое ограбление «Цен-тротекстиля» на 1 млн 300 000 руб. и вот Унковский, забросив дело о к[онтр]р[азведке] и ведет расследование ограбления, намереваясь передать дело о к[онтр]р[азведке] другому следователю. Ну и порядки! Это оказывается почище Николаевского режима. Я высказал свои мысли т. Унковскому и ничего утешительного от него не получил. Если так будет продолжаться и в будущем, то неудивительно, что придется объявлять третью революцию, свержения бюрократического механизма и идиотских приемов, крепко укоренившихся в таких чисто революционных учреждениях, какими являются ВЧК»[239].

Не вполне ясны, по крайней мере сейчас, мотивы освобождения из заключения некоторых арестованных по «Делу Генмора». Так, на некоторое время освобождались Б. М. Дерфельден, Г. О. Сидоров, М. И. Дунин-Барковский, а затем их снова поместили в тюрьму[240].

Хаос в делопроизводстве в то время принимал широкие масштабы и не был чем-то особенным. В качестве примера можно привести потерю радиотелеграммы командующего Черноморским флотом М. П. Саблина наркомвоену Л. Д. Троцкому, приказавшего в связи с этим упорядочить работу канцелярии «ввиду обнаружившейся преступной неряшливости»[241]. В том же МГШ до начала разбирательства неразберихи тоже хватало. Так, в шифровальную комнату вход не был ограничен и только после начала дела С. П. Лукашевича издает приказ с перечислением фамилий лиц, имевших такое право[242].

Вместе с тем дело МГШ начинало приобретать угрожающий оборот для его командного состава. 22 февраля в Известиях ВЦИК появилась заметка «Дело сотрудников Морского генерального штаба». В ней, в частности, говорилось, что «к ответственности привлекаются: начальник Морского генерального штаба Беренс, комиссар Лукашевич, заведующий иностранным отделом Дунин-Барковский и ряд других лиц»[243]. В этот же день Е. А. Беренс, В. М. Альтфатер, С. П. Лукашевич, Л. М. Рейснер ездили в следственный комитет для ознакомления с обвинениями. До поездки Рейснер побывала у Л. Д. Троцкого, чтобы выяснить, оставаться ли Беренсу в должности до суда и следствия или его освободить от служебных обязанностей. Нарком высказался за то, чтобы Беренса в должности оставить и просил, чтобы его проинформировали о дне суда[244].

24 февраля С. П. Лукашевич снова ходил в следственный комитет Революционного трибунала, где «прочитал от доски до доски» все дело о Генморе. «Несомненно, что ряд следователей, ведших это дело, сильно его исказили и впали в ошибочные выводы», — писал он[245]. Понимая, что лучший способ защиты — это нападение, Л. М. Рейснер и Лукашевич решили написать опровержение. 27 февраля «Известия» опубликовали заметку «К делу Генмора». В ней, в частности, сообщалось, что «привлеченному к суду б[ывшему] начальнику Морского генерального штаба Беренсу удалось совершенно реабилитировать себя и доказать свою полную непричастность к т[ак] называемому] делу о «шпионской организации». Оказалось, что к деловым телеграммам Беренса в Петрограде дописывались преступниками необходимые им шпионские сведения и в таком виде отправлялись за границу. Есть основание думать, что раскрытие всех подлогов осветит с совершенно новой стороны также роль Лукашевича и Дунина-Барковского, как не имеющих ничего общего со шпионской организацией и виновных исключительно в недостаточно строгом наблюдении за своими подчиненными и сотрудниками»[246].

Следует отметить, что переход в наступление был предпринят вовремя. Обращает на себя внимание и то, что судебное обвинение всех троих повторяло текст опровержения и сводилось к недостаточно строгому наблюдению за своими подчиненными и сотрудниками, а в телеграммы Беренса после их подписания преступниками вставлялись сведения шпионского характера.

В дневнике за 3 апреля С. П. Лукашевич записал: «Был в Штабе; видел Л. М. Рейснер, которая порадовала меня тем, что следственной комиссией почти полностью реабилитирован и я. <...> Беренс, кажется, тоже повеселел»[247].

Шпионские сведения в телеграммы, отправляемые за границу, по данным следствия, вставлял Алексей Иванович Богданов, служивший в МГШ и занимавшийся шифровкой. Когда началось дело МГШ, он был арестован чекистами в Петрограде и доставлен в Москву[248]. Однако затем каким-то загадочным образом фактически главный обвиняемый скрылся. Заочно его приговорили к расстрелу. 14 мая в «Известиях» появилась заметка «Всем органам Российской советской республики». В ней сообщалось, что Богданов объявлен в розыск, при поимке его следовало расстрелять и в последующем уведомить об этом трибунал[249]. Таким образом, всем интересующимся давалось понять, что это очень опасный преступник, преследуемый советской властью. Правда, в 1920 г. он обнаруживается в Лондоне, а затем фигурировал, по сведениям все той же английской разведки, среди лиц, собиравшихся на Балканы[250].

Нельзя исключить, что это была спецоперация ВЧК по внедрению своего агента во враждебные Советской России организации.

Судебный процесс над шпионской организацией в МГШ проходил 8-12 апреля 1919 г. в Москве в Военно-революционном трибунале при ВЦИК. В качестве судей выступали Галкин (председатель) и судьи И. П. Жуков и И. К. Ксенофонтов — оба чекисты. Государственным обвинителем был член коллегии обвинителей при Верховном трибунале при ВЦИК Н. В. Крыленко. Подсудимых защищали 8 адвокатов. Юрист по образованию, Крыленко имел весьма своеобразные взгляды на революционное судопроизводство, которые происходили из самой логики революции и сводились к формуле: либо ты уничтожишь противника, либо он ликвидирует тебя. Так, по его мнению: «Трибунал должен исходить не из интересов личности, а из интересов целого, то есть республики. Поэтому ни один из обвиняемых свободным из зала суда выйти не может»[251].

О том, как проходил процесс, можно узнать из дневника С. П. Лукашевича: «Чтобы попасть в Кремль, где находится Верховный Революционный трибунал, нужно иметь два пропуска. Иначе караул без них не пропустит. Там, где раньше, в дни самодержавия, находился департамент Судебных установлений, теперь, в революцию, при Ц. И. К.