Наталья Фонвизина – любить, прощать и жить ради других - Юрий Николаевич Лубченков

На четвертый день Наполеон, потерявший более трети армии, все же отступил. Но не так, как мыслилось его противниками, также понесшими тяжелейшие потери. Он не бежал, а отошел, спасая армию. Еще грозную и многочисленную. Что и докажут грядущие битвы.

Но все же Лейпциг стал по сути дела полным поражением императора, поскольку позволил союзникам в начале следующего года перенести боевые действия непосредственно на земли Франции. Где обеими противодействующими сторонами были вписаны не по одной славной странице в их боевые летописи.

Битва под Лейпцигом. Художник А.И. Зауервейд

А так в ходе Битвы народов, как назвали Лейпцигское сражение, Наполеон потерял свыше 60 тысяч человек убитыми и ранеными, 20 тысяч пленными и 325 орудий.

Затем было сражение при Бар-сюр-Обе, где он командовал егерским полком (в позднейших традициях – нечто среднее между десантниками и спецназом). В нем Фонвизин был ранен, взят в плен и отправлен в Бретань, где участвовал в заговоре пленных. Находился в Бретани до окончания военных действий. Поэтому Париж не брал. По итогам войны и особенно за Кульм, где под ним было убито пять лошадей, был награждён прусским высшим военным орденом «За заслуги». Когда он вернулся в главную квартиру, как писал он в письме от мая 1814 года, «…Был принят моими начальниками с знаками отличного уважения. Знаю, что сам государь жалел о моем несчастии и даже предлагал Наполеону меня разменять, но он не согласился».

Сражение при Бар-сюр-Обе. Художник В. фон Коббель

Он начинает служить в 37-м егерском полку, с которым зимой 1815 года возвращается в Россию. С 1 июня того же года он становится его командиром. Во время «Ста дней» Наполеона его полк в составе русской армии возвращается во Францию, где егеря принимают участие в блокаде Меца и Тионвиля. 37-й полк останется в составе оккупационного корпуса графа Воронцова до следующего года. С лета 1817 года Фонвизин командует Перновским гренадерским полком, который осенью откомандирован в оккупационный корпус. В январе 1818 года его назначают командиром опять егерского – но уже 38-го – полка, в котором, разделяя идеи Воронцова, он запрещает телесные наказания и открывает училище для подпрапорщиков, то есть для дворян-унтер-офицеров. В 1820 году он становится генерал-майором с подачи Ермолова, который испытывал к своему прежнему адьютанту определенные дружеские чувства и старался оказывать покровительство. Практически одновременно следует и его назначение командиром 3-й бригады 12-й пехотной дивизии, но уже буквально через три месяца – в мае того же 1820 года – его переназначают командиром 3-й бригады 22-й пехотной дивизии. Но через несколько месяцев Фонвизина отстранили и оттуда.

Покровительство Ермолова несло не только положительные стороны – сам он был далеко, на Кавказе, и лично заступиться не мог. А его недоброжелателей в столице хватало. Кроме того, армия после умиротворения Европы сокращалась, а при таких ситуациях прежде всего из среднего командующего звена вычищались все чужаки, не принадлежавшие к определенной группе и слишком ершистые. Если посмотреть – большинство командиров партизанских отрядов, вкусивших свободу и научившихся думать своей головой, подзабыв фрунт и дисциплину, карьеры не сделали. Так что уже в 1821 году Фонвизин жил жизнью «генерала без армии», больше занимаясь домашними делами – своими поместьями и крепостными в Московской, Тверской, Рязанской и Костромской губерниях, чем формальной службой. В 1822 году вышел в отставку и в том же году женился на Наталии Дмитриевне Апухтиной, своей двоюродной племяннице, на брак с которой Синод не давал разрешение почти год из-за слишком близкого родства жениха и невесты.

Когда пришла пора остепениться и от офицерской вольной жизни перейти к чинно-благородной семейной, то он пошел по самому простому и рациональному пути.

Как высокопоставленный офицер с хорошим жалованьем и богатыми имениями, к тому же служащим в тех местах, где не требовалось поддерживать разорительный гвардейский шик, ставший негласным правилом и обязанностью служащим в элитных полках офицерам, у него на руках всегда были лишние средства, которыми он спокойно ссужал родственников. Одним из был отец девушки, которую он решил выбрать себе в жены. Долги отдавать было нечем, так что сговорились быстро.

М.А. Фонвизин. Неизвестный художник

Генерал простил долги, получив взамен жену. Не любящую его, поскольку она страдала о потерянной любви к другому. Но благодарной ему за спасение семейства из долговой петли и понимающей, что семья и род – превыше всего. Уж во всяком случае превыше утраченной любви. Генерал, всегда живший по тем же принципам и ставящий долг (в данном случае отнюдь не финансовый) превыше многого, уважал решение молодой жены. Ну, а уж там, с годами, как говорится, стерпится-слюбится. Явного неприятия, слава Богу, изначально не было, а там благодетельное время все расставило по своим местам. Недаром говорят, что браки по расчету, когда стороны стараются притереться друг к другу, а не бить тарелки сразу, с последующим переходом к более радикальным способам не дать житья второй половине, самые крепкие. Любовь все равно со временем уходит, а уважение остается.

Вообще, тема декабристов-крепостников – это отдельная большая тема на стыке, скорее даже, не истории, а философии и социальной психологии. С элементами психиатрии. Ведь изо всех декабристов свободу своим крепостным дали буквально считаные единицы, количество которых уложится на одной руке, и даже останутся лишние пальцы. Хотя ратовали в своих программных и иных документах, на своих собраниях все. А уж если вспомнить художественную литературу и кино советских времен… Но тут, как говорилось в одном старом анекдоте, был нюанс. Поскольку мужики искренне считали и жили по старинной формуле, заповеданной давними предками: «Мы – ваши, а земля – наша». То есть подавляющая масса освобождаться без земли не хотела, разумно полагая, что сейчас, в общине, у них есть какие-то гарантии на жизнь, а вот оставшись один на один с хозяином земли и со своей свободой, эти гарантии исчезнут. К тому же, когда оформлялось крепостное право – а народ не дурак, все, что надо, он прекрасно помнит – то общественный договор звучал так: верхи общества служат государству, прежде всего защищая его с оружием в руках, низы за это кормят верхи. Теперь же верхам уже не обязательно было служить государству – вольность дворянству подтвердила законодательно верховная власть, а частично общественные договора, заключенные всеми стратами общества, работают плохо.

А конкретно по декабристам. В свое время, время первых раздумий благодетельности о контактах с иными планетами и разумами, ходило в среде почитателей этой идеи некая ироническая притча. Что к одному из тех, кто проповедовал эти мысли, обратились сошедшие с небес