Кровь зимы - Екатерина Насута

На крышу.

Крыши у Стены почти смыкались, словно желая создать единый щит, который защитил бы дома и людей от проклятых ветров. И зная путь, по этим крышам можно было бы пройти от Орлиного бастиона до Медвежьей берлоги, а говорят, что и ещё дальше… Кая так далеко не забиралась. А сейчас поднялась, желая убедиться, что у неё вышло.

Клубы чёрного жирного дыма облизывали стены Чумного дома, под которым и пряталась нора Крыса. Люди вывалили наружу и теперь окружали дом гомонящей суетливой толпой, мешая друг другу и пожарному голему. Ржавая туша его застыла, припав на передние лапы. Пожарная дружина раскатывала шланги, пока не зная, что дым — это лишь дым.

Всплеск силы.

У Каи, признаться, была мысль устроить настоящий пожар, но Крыс бы не одобрил. Люди ведь. Пострадать могут…

Люди Крыса раздражали, но вот поди ж ты, обеспокоился.

Кая вздохнула и отвернулась, подтянув к себе сумку.

Зря она разозлилась, если так-то… машина эта. Надо было не ломать, а разобрать потихоньку. Вчера вот. Или даже сегодня. Там ведь и камни, и золото, и мёртвый металл. И всё это пригодилось бы.

А она вот…

— Я так и знал, что ты сюда пойдёшь, — Корноухий вынырнул из дыры между крышами и, с лёгкостью подтянувшись, забрался наверх. — Стало быть, подох?

— Умер, — из чистого упрямства сказала Кая.

— Можно подумать, ты горюешь.

— Не знаю, — Кая сказала и поняла, что действительно не знает. Горевать по Крысу причин у неё не было. Он был скверным. И ругался. И побить мог. И вовсе… но почему-то было неприятно, когда о нём говорили.

И плохо.

Такого Крыс не заслужил.

— Чего тебе надо? — спросила она, отворачиваясь от края крыши. Корноухий встал, скрестив руки на груди.

— Тебя.

— Нет.

— Почему? Крыса больше нет. Никто не запретит.

— Он не запрещал.

Корноухий стоял между Каей и веревками, что протянулись, соединяя крыши самодельным мостом. Думает, что отрезал ей путь?

Пусть думает.

— Я сама не пойду к тебе, — Кая снова оглянулась и замерла. е

Все-таки выброс силы не остался незамеченным. И оказался достаточно мощным, чтобы прислали целую боевую группу. Впереди проглядывала черная громадина голема. Похожий на огромного жука, чья броня отливала металлической прозеленью, тот пытался протиснуться меж домов. И застрял на повороте, потому что улица была слишком узкой. Дома, которые достраивались, наслаиваясь друг на друга, словно восковые потеки, почти смыкались. Вот голем и застыл, изогнувшись, выставив вперед многосуставчатый хвост, по острию которого пробегали искры формирующегося заклятья. В сетке-приемнике пульсировал шар энергии, готовый в любой момент выплеснуться на улицу.

Тварь переступала конечностями, верно, управлявший ею маг не мог принять решение. Но вот хвост изогнулся, а тварь приподнялась, выпуская из брюха сонм мелких автоматонов. И те, разворачивая в воздухе тонкие, что паутина, конечности, при соприкосновении с землей замирали, чтобы спустя мгновенье броситься прочь. Они двигались быстро, уверенно, и звезда боевых волхвов, как казалось, едва успевает за тварями.

— Что там? — Корноухий тоже отвлёкся и присвистнул. — Чернорубашечники припёрлись. По твою душу никак?

— Нет.

— Врёшь.

— Нет.

— Да ладно, я ж знаю, когда ты врёшь, — он рванул и, ухватив за руку, дёрнул на себя. — А если я заору? Если крикну, что знаю, кто это всё устроил?

— Меня заберут. Тебе дадут награду. А завтра свои же зальют это золото тебе в глотку, — Кая вперилась взглядом.

Глаза у него красивые. Чёрные, блестящие.

Были.

Теперь в этой черноте мелькали алые искры безумия.

— Стукачей не любят, Корноух…

— У меня имя есть.

— Герт, — Кая кивнула. — Я знаю. Я…

— Куда тебя проводить? — пальцы разжались. И она могла бы выдернуть руку, но не стала.

— А проводишь?

— Наверное. Не знаю… дурь в голове эта… иногда мозги вообще отшибает.

Он вдруг рванул вперед, и вбок, и пальцы снова стиснули руку Каи, а потом она упала. И Корноух навалился сверху. Лицо его оказалось рядом. А в глазах почти не было красноты.

— Не шевелись, — прошептал он в лицо. — Они Сиринов выпускают. Уши заткни.

И словно опасаясь, что Кая не послушает, сам прижал её ладони руками. Навалился, вдавливая в крышу.

— Тихо лежи… тихо-тихо… ты была белой, когда я впервые тебя увидел. Такой белой, как… как сахар… мамка купила мне сахару. Представляешь? — его голос вполз в уши за мгновение до того, как над кварталом пронёсся низкий пробирающий до костей звук. — Или не купила. Может, клиент заплатил… она была изрядной мастерицей. Если б ещё не пила… мы когда-то жили там, в чистом городе. Я помню. Она говорила, что не могу помнить, что слишком маленьким был. Но я-то знаю, что помню. И дом наш. И сад… и всё прочее тоже.

Звук сменился другим, высоким, словно плачет кто-то и так надрывно, что нет сил слушать.