Кровь зимы - Екатерина Насута

— Зачем⁈

— Она тебя убивала. Я забрала не всю. Нельзя забирать всё. Пустота будет, а она серая. Когда пусто, то нехорошо… — сложно рассказывать о том, что ты знаешь, что видишь, а другие не понимают. Кая никогда не умела объяснять нормально.

Да и кому объяснять было?

Крысу?

— И дурман тоже. Я не трогала тебя.

— Ты видела?

— Что?

— Видела⁈ Ты видела, какой я?

— Я не вижу. Чувствую. Ярость внутри, — она протянула руку, но Корноух не позволил прикоснуться, отшатнулся. — И ещё ненависть. Черноту. Другое. Разное. Плохое. Успокойся. Больше не буду. Дальше сам.

— Сам, — он вздохнул и, почесав оттопыренное ухо, спросил вдруг. — Есть хочешь?

— Хочу.

— Тогда пойдем. У меня тут нора поблизости. Отсидишься. А утром отведу, куда скажешь.

Надо было бы отказаться, но Кая кивнула.

Ночь — не самое лучшее время, чтобы соваться в верхний город. Да и храм закрыт. Скорее всего. И она устала.

А с той стороны снова ветер колобродит. Кая слышала его, пусть не так ясно, как Сирина, но всё же. Ветер скребся о стену, шептал, стонал и плакал. Он пробирался в щели, которых много.

Он приносил мертвый лед, растертый в крошку.

И часовые, которым выпало стоять, кутались в плащи да молились. Крыс рассказывал, что в такие ночи на стене молитвы особенно искренни. И от них, а ещё от веры, ярче разгорается пламя в глазах сторожевых Идолов.

Пришлось спускаться.

На улице все ещё пахло дымом. Он, черный и едкий, стлался по земле, добавляя в здешние запахи вонь сгоревшего голема. Кровь? Нет, побитых людей Кая не видела. И значит, тварь просто-напросто не успела. А Волхвы умели охотится.

Где они?

— Тихо, — Корноух удержал за руку, когда она сунулась было в переулок. — Не надо и близко. Они теперь дня два тут торчать будут.

— Откуда ты…

— У меня дед из волхвов. Был.

— Ты не говорил.

— А толку… он погиб, потом уже, после отца. А мама вот… не справилась. Тут же волхвов не любят. Дед говорил, что меня в храм пристроит, что там и без дара люди нужны, но…

Но не те, кто вырос в Трущобах.

— Протокол там подробный. И чем выше уровень твари, тем большую площадь будут проверять. А если она, как ты говоришь, Сирина сбила, то… не лезь.

И Кая послушалась.

А Корноух попросту потянул её дальше.

— Нора у стены, но… о ней и мои не знают, — он подтянул Каю ближе к себе, и она сама не поняла, как и когда взяла его за руку.

Как раньше.

До того, как он начал сходить с ума.

— У стены много пустых… — сказала она, потому что, стоило замолчать, и в ушах снова звенела песня Сирина.

— Много. С каждым годом все больше. Я когда искал, на логово хмыжников наткнулся. Чуть не порвали, — он почесал шею, на которой, если присмотреться, виднелись шрамы. — Но это ничего. Там, главное, вниз не лезть. Внизу, по подвалам, ледяные корни ползут, так что…

Стена виднелась вдали серой громадиной. То тут, то там над нею вздымались языки пламени, впрочем, ненадолго. Ветер ныне набирал мощь, и потому пламя, выплеснувшись на волю, склонялось, а потом и вовсе гасло.

— Старший думал там склад поставить, а… — но Корноухий, окончательно оправившись, шел бодро. И Кая рядом с ним.

Почему-то было даже спокойно.

И дошли они без приключений. Разве что у самой стены, скатившись с неё, ледяной ветер ударил в лицо, закружил, лизнул щеки жестким языком, да и одарил напоследок снегом.

— Тьфу ты, — Корноух отряхнул снежинки с волос. — Ничего… сейчас вон согреемся. Там и печка есть, и шкура…

Не соврал.

И печка имелась, маленькая, алхимическая. И шкура, в которую Кая теперь куталась.

Глава 8

Глава 8

— Сядь куда и не маячь, — проворчал Корноух, нервно оглядываясь.

Кая и не собиралась.

Она поплотнее завернулась в шкуру, пытаясь согреться. Холод отступал, но не сменялся теплом. И ощущения были не из приятных. Внутри в крови ещё жила чужая чернота, не опасная, скорее раздражающая. На языке она проступала горечью. И с каждой минутой эта горечь становилась всё более яркой.

— На, — Корноух сунул кружку. — Пей пока. На тебя глядеть страшно.

— И не гляди.

Кружку Кая взяла.

Теплая. Мятая. И старая. Все здесь старое.

Вход в нору Крыса скрывался за старой рассохшейся дверью, к которой вела каменная лестница. Сама лестница покрылась трещинами. В некоторых проглядывали серые