Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Рис. 7

Это бралось в отношении друг к другу. И, следовательно, логические схемы выступали как исходные трафареты, относительно которых шел весь анализ. И за счет этих логических трафаретов было получено определенное, хотя очень нехорошее («дырок» остается много) средство анализа, своего рода шаблон, по отношению к которому можно было дальше выяснять: что в мышлении не схватывается, что там еще вообще есть по отношению к этим логическим схемам.

Правда, было ясно, что сами по себе эти логические схемы — нехороший аппарат, средство, но, за неимением других, приходилось довольствоваться этим. И потому первые работы шли в русле приспособить логические схемы для охватывания и описания того, что происходило в мышлении.

Первое, что приходилось сделать, — освободить схемы от обслуживающих их понятий. Ведь понятия фиксировали способы работы с этими схемами, способы их употребления. А здесь был намечен принципиально другой путь использования этих схем — как начальный шаблон, который будет подвергаться критике.

Итак, есть схемы логики, которые возникают не как исследовательские схемы, не как модели, а как некоторые правила, или каноны, как нормативные образования (это и Лукасевичем было показано, и мы показывали в свое время).

Но теперь эти схемы были включены в новый контекст — контекст собственного исследования, и вся работа шла на выявление прежде всего дефициентности этих схем, их несоответствия тому, что происходит в мышлении. Но уже было начало, было с чем работать, Мы имели не просто «тьму», а мы могли покрывать эти области. Серия работ об атрибутивном знании[510] была сделана в этой манере. Это была попытка трансформировать схемы высказываний, суждений, чтобы выразить точнее какие-то специально выделенные фрагменты мышления.

Но уже тогда была высказана мысль, и особенно резко ее отстаивал Э. В. Ильенков, а вслед за ним В. В. Давыдов, что традиционные логические схемы вообще никакого отношения не имеют к мышлению в принципе. Это есть схемы коммуникативных единиц… Была высказана мысль, что высказывания, суждения, умозаключения, вообще рассуждение, дискурс суть коммуникативные, речевые, а не мыслительные единицы, и поэтому возникла проблема возврата опять к онтологической картине и выяснения отношений между речью, языком и мышлением.

Это фактически означает, что мы попали в ситуацию, аналогичную ситуации в физике начала XVII столетия. И постепенно это осознавалось. А ситуация эта такова: прежде чем начать исследование, надо построить картину объекта.

Пока физики не решили вопрос об устройстве вещества и не ответили для себя на вопрос, есть ли пустота или ее нет, до тех пор никакой науки физики, никакой науки механики быть не могло. И поэтому основное, что делает Галилей, — он строит эту онтологическую картину, хотя он отнюдь не первый, а продолжает огромную работу, проделанную большой плеядой европейских мыслителей, философов за предыдущие, по крайней мере, пять столетий.

И постепенно мы приходили к пониманию того, что вообще разворачивание логики как науки невозможно до тех пор, пока не будет проделана соответствующая метафизическая, или онтологическая, работа.

И это был первый удар, который нанес Декарт нашей нерушимой вере в принцип тождества. Так и мы, исходившие из идеи тождества логики, онтологии, теории познания и методологии, реализовавшие этот принцип в своей работе, в попытках развернуть логику как науку пришли, так сказать, ходом самой нашей работы к тому, ставшему для нас совершенно очевидным факту, что есть наука логика, и это одно, а есть онтология, и это совершенно другое. И анализ истории естественных наук нам показал, что начинались все эти науки с того, что предварительно строилась за счет специальной философской работы, а потом уже за счет обособившейся и отделившейся и кодифицированной Вольфом, Лейбницем и другими онтологии и онтологической работы.

И тогда мы задумались. Конечно, Гегель — великий мыслитель. Но что делать, когда вот так в каждом шаге все буквально раскалывается и расходится? И нам нужно отвечать на вопрос: что же есть мышление? Как оно относится к речи и языку. И мы не можем делать это исследовательски и научно, а должны сделать это спекулятивно, проектно, если хотите. А более точно — онтологически.

Щедровицкий Пётр: Если вы фиксируете, что нужна онтология, то есть сначала методологическая, философская проработка, онтологическая работа, то в итоге, если проделано все, то логики как науки тогда уже не будет…

Не так все глубоко. Мы же люди-практики. Если вам говорят, что это — стул, а на самом деле — стол, а с другой стороны, мы все время сталкиваемся с тем, что он все-таки стул и употреблять его можно только как стул, а как стол нельзя.

Мы должны на уровне практической организации наших исследований это обстоятельство зафиксировать и сказать, что нам для того, чтобы построить логику как науку, надо предварительно и отдельно построить в онтологической работе картину мышления (см. рис. 8).

Рис. 8

И начало выясняться, что это, к нашему удивлению, какая-то совершенно другая работа, совершенно не исследовательская. Мы ее впервые для себя открыли. Хотя потом поняли, что весь мир знал это всегда. Не гегелевский мир. Он стоял на правильных твердых основаниях. У него, правда, и результатов в итоге нет. Но он всегда стоял на правильных мыслях. А мы, как видите, не стояли на правильных мыслях, но вынуждены были к ним приходить.

— Вы сделаете логику наукой вообще, признав онтологию, разработав новое «тело» и т. д. Но логика как наука, сам тезис, из которого вы исходили, он действительно в конечном итоге не предполагает онтологии…

Я вас не понимаю, потому что вы не различаете знание и деятельность. И поскольку вы этого не различаете, постольку вы мне задаете вопросы, ортогональные к нашей работе.

Мы верим в то, что логика — наука. Верим и хотим построить логику как науку. Но вынуждены делать другое и иначе. И это тоже фиксируем. И мы оказываемся в той очень интересной ситуации. Принцип симпатичный, ориентирует всю нашу работу. И дал, в частности, как основание для нее, но рядом, принцип тождества, а мы все время вынуждены различать и разделять. И успех в нашей работе приходит лишь в той мере, в какой мы это четко и жестко различаем. Ну, первый раз не обратил внимание, ну, второй, ну, пятый. Но дальше-то ведь надо на это смотреть и как-то, имея открытые глаза, это фиксировать. И поэтому мы себе тут, на отдельном листочке бумажки, сбоку пишем: «Конечно, принцип тождества правильный, но работать надо прямо противоположным образом».

— Но критерием того, что вы уже построили логику как науку, будет