Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Ну почему же «с начала»? У меня был вот этот окаянный принцип. Ведь я же принял его. И даже больше того: я тогда думал, что это правильно, и сейчас думаю, что это было правильно.

— Чем поддерживался этот принцип?

Хороший вопрос. Мы действительно живем принципами, новыми идеями. Это была новая, смелая, интересная, радикальная идея, которая сулила очень много. Было невероятно интересно.

Давайте я некоторую параллель проведу. У Гегеля на самом деле очень неявно выражен тезис научности философии. Обратите внимание: это Гегель говорил про философию: Wissenschaft[508]. Гуссерль потом повторит: «Философия как строгая наука»[509]. Но ведь Маркс и Энгельс сказали: «философия — наука». И я сейчас на любом собрании слышу отзвуки этого. Мне говорят: у нас-то ведь философия — наука.

Но, между прочим, все философы твердо знают, что философия — не наука, а наука — не философия. Но этот принцип остается. И он распространяется таким образом. И мы живем с этим принципом. Хотя философия остается философией со старыми философскими методами. А принцип все равно остается, и он может просуществовать 200 лет, 500 лет, может, 1000 лет. А потом будет реализован, и окажется, что в нем содержалась истина.

Итак, когда в 40–50-е годы обсуждался тезис «логика есть наука», то под словом «наука» понималось уже то, что сложилось в середине XX столетия. Следовательно, включался отнюдь не гегелевский, а современный набор значений, связанных с этим словом. И это высказывание служило основным, стержневым принципом нового проекта развития логики. Логику надо было развивать как науку. Что это означало? Это означало, прежде всего, что у логики как у науки должен быть объект. Это было очевидно всем и каждому.

Теперь я возвращаюсь назад. Действительно, когда общая логика употреблялась Иммануилом Кантом, скажем, в смысле «канона», или когда в школе Пор-Рояля логика трактовалась как «искусство мыслить», то никто не говорил об объекте. Объект отсутствовал. Канон — это совокупность норм. Когда говорили «органон», восстанавливая старый, аристотелевский смысл или новый, скажем, антилогики у Бэкона или Декарта как методологии, то это означало наборы или системы инструментов, или средств, орудий познания и орудий мышления, но никто не говорил об объекте. Объект есть только у науки. Поэтому сказать, что «логика есть наука» означало сказать, что у нее есть некий объект, и установка на то, что логику или науку надо развивать, означала, что надо реконструировать ее объект и заниматься его исследованием. Вот что несло определение «наука» в середине XX столетия.

Кстати, неизвестно, так ли понимал слово «наука» Гегель. Полагаю, что не так. В каком смысле «не так»? То, что объект должен быть, — это так. Но вот должен ли он восстанавливаться путем исследования — это вопрос.

Для нас в середине XX столетия это было совершенно очевидным: наука — значит, нужны исследования. Но, может быть, это было новообразование. Может, такого в этой традиции и не было.

Итак, мой тезис: этим принципом всех вывели в новое поле поиска. Те, кто понимали это не формально, а поверили в это, выходили в новое поле поиска, где все надо было начинать сначала. Но весь вопрос заключался в том, кто с чего начнет и кто к чему дальше пойдет.

Надо было отвечать на вопрос: а какой объект исследования в этой самой логике? И вроде бы действительно все говорили, что таким объектом является мышление. Но это был указующий ответ — некое мышление. Потому что, если вы теперь задавали вопрос «что такое мышление?», то тут ответы уже прекращались напрочь. Это была линия про объект.

Кроме того, поскольку логика — наука, надо было еще отвечать про предмет. А именно: какова же предметная структура? Теперь надо построить вот эту предметную, дисциплинарную структуру. Значит, мышление — это нечто внеположенное.

Обратите внимание, как здесь идет движение. Логика как наука, как совокупность знаний (а наука понималась как совокупность знаний) находилась вне своего объекта. Объект был противопоставлен. Психология в другой ситуации находится. Она говорит: у нее объект — психика. А она есть наука о психике — психология. Таким образом, происходит сразу склейка действительности с объектом. И тем самым убираются все проблемы, способные развить этот предмет. В логике такой ситуации не было. Потому что была логика, а не теория мышления, и ее объектом было мышление, то есть нечто принципиально другое. И надо было еще отвечать на вопрос, а что там в предметных структурах и какая действительность. Я сейчас тонкий ход сделал. Обратите на это внимание, потому что это нетривиально.

И первое, с чем здесь сталкивались, — с корпусом логических формул, или схем. Поскольку в логике такое было — будь то схемы силлогизма, будь то схемы логики отношений, будь то символические логики или исчисления символических логик. Уже было представлено достаточное количество исчислений — не так чтобы очень много, но, скажем, пять-шесть уже было. Я сейчас не обсуждаю различий концепций. И тогда возникал вполне естественный вопрос: что есть эти логические схемы?

Итак, в этой ситуации тезис «логика — наука» с необходимостью выйти на «объект» и представить его как свою действительность сталкивался вплотную с наличием корпуса логических формул и исчислений. И надо было этот корпус каким-то образом в этой логике проинтерпретировать и ответить на вопрос: что есть эти схемы по отношению к объекту, который предположительно определен как мышление?

Ответ, который напрашивался для всех, кто не хотел размышлять, состоял в следующем: схемы силлогизма есть модели, или схематизации, того, что происходит в мышлении. Этот тезис был установлен давным-давно. Я даже не знаю, где искать его истоки. Но всё XIX столетие разные люди упорно и настойчиво доказывали, что это несуразица, что такого не может быть. Это доказывали и философы, и психологи. И я видел живых психологов (например, уважаемый мною Шеварёв), которые считали, что никаких силлогизмов в реальном мышлении быть не может. И Макс [Вертгеймер], и Дункер, и другие. В общем, все показали, что эти схемы не моделируют процессов мышления. А это было, на мой взгляд, всем и каждому очевидно. Но на это ушли, обратите внимание, столетия. Почему же? Да потому, что вся немыслящая часть этих научных логиков, или логиков, принимавших тезис, что логика есть наука, брали эти формулы и интерпретировали их как схемы модельного типа. При этом они нарушали все законы моделирования, поскольку моделирования действительно не было. Было онтологическое полагание. И они, следовательно, клали в онтологию мышления эти самые схемы и говорили: «Что такое умозаключение? Это то, что