К другу - Валерий Николаевич Кузнецов

дна, поледеней!

И я спешу, спешу к колодцу,

Как будто к памяти моей.

И солнца жду, как жизни новой,

Когда всплывает из-под снов

Над строгим воинством еловым

И над туманами овсов, —

Чтоб вгорячах, не зная броду,

Пройти по мокрому овсу

И — отраженье небосвода —

Стряхнуть холодную росу!..

И кажется, что здесь я дома,

Под этим небом жил и был,

И все давным-давно знакомо,

И лишь на время позабыл.

СИРЕНЬ В ФОРШТДДТЕ

Косноязычна и светла,

Так долго ждавшая развязки,

Взахлеб до самого утра

Сирень рассказывает сказки!

Как сизый дым среди двора,

Волнует старое предместье,

Она гудит своё: пора!

Несет разбуженные вести!

Короткий праздник без конца —

Прекрасны всполохи сирени!

Рассвет — и с каждого лица

Бегут изменчивые тени.

Вздохнуть, вовсю раскрыв глаза:

Сирень цветет, пылает, мает.

Так очистительна — гроза!

Так счастье — пусть на полчаса!

Но как свежо

Потом

Бывает!

«Мои ровесники стареют…»

Мои ровесники стареют —

Не так, чтоб снегом — голова,

Но понемногу тяжелеют

Их жесты, взгляды и слова.

Пускай и мой багаж заметней,

Я грузом лет не дорожу

И на рубеж тридцатилетний

Почти с беспечностью гляжу.

И только глуше все и глуше,

Порой бесчувственно уже,

Воспринимаю чьи-то души,

Своей созвучные душе —

Старинный плод самообмана,

Цветущий ярче и сильней

На ниве юного тумана,

Под солнцем юности моей!

«Когда придется возвратиться…»

Когда придется возвратиться

В Москву, как много лет назад,

Я вспомню ясную столицу,

Тебя и этот милый взгляд.

Он плыл в похолодевших кленах,

Он умещался в двух строках,

И был, наверное, влюбленным,

Когда бы не был так лукав.

МАМА

Русский не найдет себе покоя…

На Витиме, где тайга в шуму,

Основал селенье небольшое

И названье «Мама» дал ему.

Кто такой он был?

                           Никем не спрошен…

Сколько он прошел

                              хребтов и рек?

Только думаю,

                     что сильным и хорошим

Был тот первый

                        русский человек!

«Капли валерьяны…»

Капли валерьяны

Пахнут странно, пьяно…

Степью грозовою,

Свежестью речною,

Луговой травою

И людской бедою.

НАВАЖДЕНЬЕ

Темнело в моем скрадке охотничьем.

Напрасно

              я всматривался в кочки на аласе[1],

В густеющее небо над протокой:

Ни шороха утиного, ни кряка —

Фортуна мне сегодня изменила.

Теперь уж трудно было отличить

Тайгу от перевернутого неба,

И лиственницы робко собирались

На берегах мерцающей воды.

Я стал искать тропу,

                              но черный кто-то —

Еще черней, чем небо над протокой, —

Вдруг промелькнул и взвился надо мной,

И точными короткими кругами

Обрушился, и ветром опахнуло.

Я отшатнулся, будто от несчастья,

И проследил за странным привиденьем —

Оно взмывало вновь над головою

И вновь сближало жуткие круги.

Теперь я слышал: лязгнули по стали

Мгновенные отчаянные когти,

И вновь, как обруч, сжала темнота.

«Ну, погоди! — подумал я. — Посмотрим!

Один здесь лишний, на ночном болоте…»

О музыка взводимого курка!

Я выждал миг, потом, почти не целясь,

Сорвал курки — навстречу, в шорох крыльев!

И грохот, и отдача от дуплета,

И тишина…

                 И облачко, качаясь,

Вытягивалось белой полосой…

Ни перышка, ни клекота, ни крика, —

Как будто все мне только что приснилось,

И вот уже окончен страшный сон…

Так что же это было — наважденье?

Предупрежденье Севера о чем-то?

А может, то была ночная птица,

Сошедшая с ума от тишины?

Возможно, было это и другое,

Но было здесь и то, что понял позже:

Зарубка, знак, царапина на память

О крае полуночном и суровом,

Таком же юном, как и сам в то время,

О сказках и повериях якутских,

О северном шаманьем колдовстве,

Которое уже не повторится,

Как никогда не повторится юность.

ПРИЕЗД

И вот я из вагона выхожу,

Со лба дороги дальние стираю,

И стрелки на часах перевожу,

И земляков неспешно озираю.

Во мне еще гудит

                          московский гул,

Кружится голова от потрясенья…

Я, кажется, сегодня не смогу

Принять свое степное воскресенье.

Но я перроном этим дорожу,

Меня берет в полон

                              уральский ветер.

Я в родину таинственно вхожу,

Как входят в рощу

                            маленькие дети.

БУРУНДУКИ

(Якутская сказка)

В Якутске ночи коротки —

Почти и не бывает.

Свободно видно все пеньки,

А на пеньках — бурундуки

И уши умывают.

Но только зорька настает,

Как птичка-невеличка

Им спецодежду выдает —

Костюм и рукавички.

И ждут они, пока старшой,

Ученый и отважный,

На черный циферблат большой

Поглядывает важно.

И вот потеха из потех:

Как стрелка подкрадется,

Они под крики «ох» да «ах»

Выкатывают солнце!

На сопку движется толпа,

И тут не до покою —

И вытирают пот со лба

Свободною ногою!

Оно, конечно, ничего:

К вершине путь не новый.

Да горячо катить его,

Несносный шар багровый!

Кряхтят, пыхтят бурундуки,

Пьют воду из болота…

А вкатят — снова на пеньки:

Закончена работа!

ЭЛЕГИЯ