Испания в эпоху вестготов. Краткая история - Олег Валентинович Ауров

определение (scribturam definitionis) свернутого короля Вамбы о передаче власти Эрвигию; (3) указание (informationem) Юлиану как епископу Толедо помазать Эрвигия на престол, что и было сделано. Отныне и впредь посягательство на жизнь и власть нового короля карались анафемой.

2- й канон постановлений того же собора, формально никак не связанный по содержанию с 1-м, гласил, что лица, принявшие постриг в бессознательном состоянии, должны оставаться в сане и не могут вернуться в мир; но впредь совершать постриг над человеком, находящимся без сознания, запрещалось. Устанавливалось, что принимающий обет должен был жестом рук или иным образом недвусмысленно выразить свое согласие на происходящее. Епископ, нарушивший эту норму, наказывался отлучением от причастия на один год.

3- й канон содержал запрет епископам отлучать лиц, прощенных королем за преступление против короля, народа и родины; впредь устанавливалось, что таковым может даровать прощение лишь сам король. Следует отметить также 4 и 7 каноны, отменявшие предыдущие постановления Вамбы по разным вопросам. Заключительный 13-й канон того же собора содержал настоящий панегирик «блистательнейшему (serenissimo) и возлюбленнейшему господину нашему правителю Эрвигию», прославляемому за милосердие и справедливость. Наконец, изданный Эрвигием «Закон в подтверждение собора» делал его постановления обязательными для всех судов королевства. Как видим, новый король, который (если верить поздней хронике) совершил акт прямой узурпации, тем не менее сумел узаконить этот акт, опять же заручившись поддержкой церковной верхушки.

Последний пример особенно наглядно демонстрирует формы участия испанского епископата в политической жизни. Ни о какой теократии не было и речи: Толедским королевством управлял король, а не епископы. Однако авторитет последних, в первую очередь, совокупный, выраженный поместным собором, выступал в роли реального, а подчас — и весьма эффективного политического средства. Этот же авторитет являлся и средством придания королевской власти нового качества, усиливавшего уже авторитет правителя — как производное от авторитета Церкви. И в соборных постановлениях, и в ориентированном на него в доктринальном плане королевском законодательстве король выступал как «творец законов» и защитник «народа и родины», т. е., по существу, как воплощение римских гражданских идеалов. Фактически правитель оказывался прямым преемником традиции римских магистратов, избираемым на свой пост и обязанным заботиться о «пользе народа» и подчиняться закону. Таким образом, правитель вестготской Испании оказывался первым — по своему достоинству — среди равных: «короля создает право, а не личность», подчеркивалось, например, в постановлениях VIII Толедского собора.

И каноническое, и королевское право именуют правителя «светлейшим», «священнейшим правителем», «кафолическим королем», «благочестивым правителем», «светлейшим», «славным Флавием» и некоторыми другими эпитетами, почерпнутыми из титулатуры римских императоров. Нарративные источники атрибутируют правителю символы власти, имевшие важное идеологическое значение: трон, золотой венец — по образцу диадемы позднеримских и византийских императоров, пурпурный плащ, меч, а также золотой крест, вероятно, того типа, который известен по знаменитому Гуаррасарскому кладу (см. о нем ниже), и кольцо (последний символ, вероятнее всего, также имеет церковное происхождение).

Обращает на себя внимание и пышность придворного ритуала: особые помещения для королевских приемов (преторий или дворец), оформление по римскому образцу торжественного вступления в «королевский город» правителя-триумфатора и др. Не случайно преступления против короля автоматически рассматриваются церковным и светским законодателем как направленные против «народа и отечества». Дела короля должны были рассматриваться судами в первую очередь. Наконец, как и римские императоры, вестготские короли были законодательно защищены наказаниями за «оскорбление величества»: V Толедский собор (636 г.), созванный при короле Хинтиле, ввел церковную санкцию (отлучение от Церкви) за «злословие» в адрес правителя, а в правление Рецесвинта его положения были дополнены специальным светским законом на ту же тему.

Параллельно изменению статуса короля, трансформировавшегося согласно позднеримской (римско-византийской) модели в ее интерпретации образованной частью испанского и галльского епископата, постепенно менялся и статус королевской семьи. Прежде всего, это касалось положения королевы, которую соборное законодательство наделило значимыми атрибутами статуса persona publica, в противовес той неопределенности, которая была характерна для статуса супруги императора в римском публичном праве. Не оставался неизменным и статус сыновей короля, неприкосновенность личности и имущества которых также регламентировалась соборными постановлениями. Новации такого рода не были случайными: их основу составляли крепнувшие, явно средневековые (не античные) по характеру представления о происхождении власти короля непосредственно от Бога, минующие опосредующую роль гражданского коллектива, «народа» (populus). Очевидно, что ни супруга, ни потомство правителя как personae publicae не имели отношения к populus; их статус не мог провозглашаться ни в собраниях граждан, ни в ходе иных приравненных к ним по значению мероприятий публичного характера. Лишь власть, полученная прямо от Бога, могла передаваться детям, рожденным в законном, с римско-правовой точки зрения, браке законной же супругой.

В качестве отдельного, и весьма важного, фактора политических процессов, связанных с королевской властью, выступала и так называемая «готская» (или «мосарабская», а на деле — римскоиспанская) традиция богослужения. Именно последняя де-факто являлась ключевым средством утверждения в общественном сознании значимых форм новой политической культуры и нового политического поведения. В первую очередь, речь идет об образе «доброго» (т. е. легитимного) правителя, речь о котором шла выше. Свидетельством тому является содержание древнейшей части испано-готских богослужебных книг, отраженное в «Мосарабском антифонарии» (включающем специальное богослужение, посвященное дню рождения короля), в литургических гимнах, а также в вестготском «Служебнике», в состав которого вошла специальная месса, служившаяся во здравие правителя, и особые богослужения для торжественных проводов королевского войска в поход и его встречи после возвращения с войны.

Образ короля (rex), который верующие воспринимали во время церковной службы, в вестготской литургической литературе в первую очередь представлен благочестивыми царями-священнослужителями древнего Израиля: Давидом, Соломоном и Мельхиседеком. В текстах, предназначенных для декламации и пения, все они фигурируют в царском (королевском) облачении, с золотыми венцами (диадемами), украшенными драгоценными камнями, на головах; эти венцы был призваны символизировать особую связь их обладателей с Господом. Ветхозаветные цари (верующие не видели терминологической разницы между их властью и властью собственных королей, поскольку и те и другие обозначались одним и тем же латинским словом reges) вступали во власть посредством особого ритуала (ordinatio), центральным элементом которого выступает помазание на царство (unctio). В массовом сознании этот образ рано или поздно должен был экстраполироваться и на других reges, а именно — на вестготских королей Толедо.

И хотя в реальной политической практике Толедского королевства полноценный ритуал коронации еще не сложился, тем не менее под влиянием ветхозаветных образцов в массовом сознании постепенно утверждалась уверенность в его необходимости. Об этом свидетельствует тот факт, что отдельные элементы, связанные с упоминаемой в литургической литературе ordinatio, постепенно интегрировались в политическую практику. Среди них — использование золотого венца как атрибута королевской власти, а