Человек не пропал без вести - Абрам Вениаминович Буров

Пылал уже весь дом. Переводчик опять приподнялся и закричал:　

— Выходи, капут будет!..　

Из окна донесся высокий, срывающийся голос:　

— Вам будет капут!.. Вам отомстят… За все отомстят!..　

И снова выстрел. Переводчик притиснулся к земле. Но страх его на этот раз был напрасным. Не в него стрелял задыхавшийся в огне летчик. Это была последняя пуля в последней обойме…　

Быстро сгорел большой желтый дом, много лет стоявший на углу Ленинградской улицы. На высоком фундаменте чадила лишь груда головешек.　

Никто не знал, почему эти головешки охраняет немецкий часовой. Вероятно, и сам он не знал этого. Но всякому, кто пытался приблизиться, часовой исступленно кричал:　

— Цурюк!　

И люди глядели на пепелище издали. Скоро они должны покинуть родные места. Фашисты приказали уходить отсюда. А как уходить, когда все здесь так дорого? Даже это дымящееся пепелище родное. Черный, еще пышущий изнутри жаром квадрат похож на островок непокоренной земли. И немецкий часовой опасливо поглядывает на пепелище, словно боится, что из тлеющих углей снова раздастся выстрел.　

Только на следующий день немцы убрали часового. Тогда Женя Орлов пришел сюда, чтобы посмотреть, сохранилась ли спрятанная в подполье картошка. Ему помогал живший по соседству польский мальчик Жешотко. Раскапывая золу, они нашли возле русской печки пистолет летчика, оплывшие от огня пряжки и обгоревшие кости. Тут же на пепелище мальчики похоронили останки героя.　

Невольно вспоминается стопочка писем, крест-накрест перевязанная белой тесемкой. Неторопливо развязав тесемку, Екатерина Васильевна достала верхнее письмо.　

— Последнее…　

Вот оно, последнее письмо:　

«Здравствуй, дорогая мама!　

С приветом к тебе Толя.　

Мама, я жив и здоров. Нахожусь сейчас на Ленинградском фронте. Мама, четырнадцать девушек из Москвы прислали нам подарки: конфеты, папиросы, одеколон. Мне, как некурящему, дали коробку конфет и самый лучший флакон одеколону. Мы отблагодарим этих девушек тем, что сбросим «гостинцы» на головы врагов. А от наших «гостинцев» все разлетается в пух и прах.　

Мама, я настигаю врага врасплох и бью беспощадно…　

Я буду биться до тех пор, пока глаза мои будут способны видеть врага и пока я буду чувствовать в руках штурвал самолета.　

Толя.　

Мама, несмотря на мои молодые годы, я уже вместе со старыми летчиками водил звенья в бой.　

15 октября 1941 года».　

Значит, то, что произошло в Красном Бору 6 ноября 1941 года — через три недели после того, как было написано это письмо, — не случайный порыв. Восемнадцатилетний летчик сделал даже больше, чем обещал матери. Он сражался, уже не чувствуя штурвала самолета, сражался, когда огонь жег руки, лицо…　

После этого письма в маленькую комнату на Грохольском проезде долго не приходил почтальон. Когда же, наконец, он явился, Екатерине Васильевне сразу стало не по себе. Может быть, заметила чужой почерк на конверте, а может, таково уж материнское сердце — сразу почуяла недоброе.　

Дрожащими руками разорвала конверт и впилась глазами в мелкий четкий почерк.

«Добрый день, Екатерина Васильевна!　

Мы, однополчане Вашего сына, шлем свой боевой привет и желаем Вам многих лет здравствования на благо нашей великой Родины. Вы мать, воспитавшая храброго воина, не знавшего страха и презиравшего смерть.　

Воином, летчиком он был мужественным, твердым и прямолинейным, беспощадно разил врага».　

Женщина не видела строк. Они расплывались, прыгали. Голову сверлил вопрос: «Почему, был“?»　

Она смахнула ладонью слезы и заставила себя читать дальше.　

«Память о Толе вечно сохранится в наших сердцах».　

Больше она ничего не видела. Только потом, немного придя в себя, дочитала письмо и бумажку, напечатанную на машинке. В ней говорилось, что младший лейтенант Панфилов Анатолий Яковлевич 6 ноября 1941 года не вернулся с боевого задания.　

А в самом конце было сказано:　

«За заслуги перед Родиной младший лейтенант Панфилов награжден орденом Красного Знамени».　

Но орден он так и не успел получить.

ПОДВИГИ НЕ УМИРАЮТ

Первое, что бросается в глаза, когда входишь в красноборскую школу, — это большой щит, во всю ширину которого нарисовано развевающееся пионерское знамя. Кажется, будто и в самом деле оно подхвачено встречным ветром. В центре знамени — портрет юноши в летном шлеме. Большие глаза летчика задумчиво смотрят на шумную возню ребят, высыпавших после звонка в коридор.　

Тосненский райком комсомола присвоил пионерской дружине красноборской школы имя Анатолия Панфилова. Школа сроднилась с именем героя. Сколько радости было, когда стало известно, что жива мать Анатолия! Радость, однако, сменилась огорчением — уж очень далеко она живет; в Москве. А как хотелось бы чем-нибудь помочь ей! Но один из ребят нашелся: можно ведь помогать другим матерям погибших воинов. Все ухватились за эту мысль.　

Несколько дней спустя специально выделенные разведчики сообщили адреса женщин, нуждающихся в пионерской помощи. Кто-то предложил составить план. Ребята недовольно зашумели;　

— Какой там еще план? Просто пойдем и поможем.　

Так и сделали. Прежде всего пошли на Парковую улицу к старушке Елизавете Фоминичне Мигуновой. Два ее сына погибли во время Великой Отечественной войны, невестка умерла, и осталась Елизавета Фоминична только с внуком. Теперь он уже вырос, работает на Ижорском заводе. Но по хозяйству Елизавете Фоминичне приходилось хлопотать самой. А много ли сделаешь в 93 года? Внук же приезжает поздно: на работу и с работы ему приходится добираться поездом.　

Когда звено Нины Богдановой собралось идти к Мигуновой, произошла заминка. Людмила Савинкина попросила ребят взять и ее с собой.　

— Но ты не из нашего звена, — возразили ребята.　

— Ну и что же, — не сдавалась Люда, — я ведь тоже из дружины имени Анатолия Панфилова.　

Пришлось взять Люду.　

Когда пионеры постучались к старушке, она забеспокоилась. Думала, озоруют ребята. Но, узнав, зачем они пришли, даже прослезилась. Так обрадовалась, что не знала, куда посадить дорогих гостей. Никто, однако, садиться не собирался, не за тем пришли. Девочки сразу принялись за уборку: вымыли полы, окна. Мальчики тем временем пилили и кололи дрова.　

Когда все было сделано, пионеры уселись вокруг Елизаветы Фоминичны и попросили рассказать что-нибудь про старину. Мигунова подумала, потом сказала:　

— Вот уж без малого век живу, многое видела, атакого дня, как нонешний, еще никогда у меня не было. Спасибо, детки. Никогда вас не забуду.　

— А мы и не дадим себя забывать, — ответила звеньевая, — каждую субботу будем приходить к вам.　

Своего обещания звено не забыло.

Однажды разведчики узнали, что на краю поселка живет одинокая больная старуха, которая уже не в силах двигаться. К ней пришлось забегать ежедневно. Пионеры не только убирали в ее доме, не только