Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

столетия назад видел во сне мороев, вампиров и прочих инфернальных существ, не умирали мгновенно: они начинали обратный отсчет до собственной кончины. И вскоре после этого мучительно угасали. Возможно, причина и в самом деле была в некой болезни, природу которой еще долго пытались изучить габсбургские санитары. Но не исключено, что виной всему стала уверенность в неминуемой гибели. «Внушенная смерть» – это явление, возникающее у больного, когда он теряет всякую надежду, а вместе с ней и способность организма реагировать на патогенные процессы и бороться с ними. В литературе описано множество подобных случаев: людям кажется, будто они находятся под воздействием, к примеру, сильного заклинания. И тогда они по-настоящему заболевают и умирают. Из-за простого убеждения64.

Социальное измерение сновидений

Но как же можно столь безоглядно доверять свидетельствам людей, которые не всегда были в состоянии осознать, что на самом деле происходит, действительно ли они испытали на себе ледяную тяжесть покойника, был ли их рассудок в тот момент ясен? Здесь стоит отметить, что в традиционных культурах до так называемой «секуляризации сна» сам сон и вообще любое измененное состояние сознания все еще понимались не столько как ограниченное саымоприсутствие, сколько как психофизический переход в пространство инобытия65. В то измерение, где возможен, в частности, контакт с мертвыми, с тенями, которые были созданы, казалось, «из тех же материй, что и сны»66.

Одним из ответов на многие вопросы к происходившему может стать тот факт, что в окружающей реальности интересующего нас периода, в реальности визуальной гиперстимуляции сновидение ожидалось как истинное зрелище67. Или путешествие. А ежели в ночи приходили умершие, то сны казались настоящим ежедневным катабасисом. В славянском фольклоре «сон считается тем же, что и временная смерть: душа покидает тело и отправляется в путь»68. Сон был важен как неотъемлемая часть дневного бытия, как социально-духовное измерение. Современные люди ложатся спать, полагая, что следующий момент взаимодействия с миром произойдет только утром, тем самым вытесняя сон из активной жизни. Но люди прошлых столетий считали, что главные переживания возникают во время, проведенное с закрытыми глазами. Время, проведенное в темноте. Время, когда человек, живущий в обществе стереотипных и неизменяемых поведенческих кодов, обретает некую свободу: «Ночь не знает стыда»69. Ночь снимает все ограничения враждебного материального мира.

В доиндустриальном обществе и особенно в сельских поселениях, где источники тепла и света были доступны не всем, темное время суток зимой могло тянуться вечно. В зависимости от календарного периода и географического положения продолжительность ночи зимой достигала двенадцати часов. И даже больше. Зачастую эти ночи, как отмечал историк А. Роджер Экёрч, проходили в так называемом «двухфазном сне»: человек спал несколько часов, затем просыпался на некоторое время, после чего снова засыпал. Из этого следует не только то, что зимой люди больше спали, но и то, что при подобном «двойном пробуждении» первое из них оказывалось иногда лишь частичным и прерывало самую легкую фазу сна, когда человек просыпается от любого шороха. Таким образом, у людей была двойная возможность запомнить свои ночные видения. Вполне вероятно, что они зарождались в первой фазе ночи, всплывали в сознании, затем мозг обрабатывал их в промежутке (полу)бодрствования и – кто знает, – может, они заново переживались во втором эпизоде сна и легко восстанавливались по памяти утром. В таком случае уже не так и просто было отличить то, что произошло во сне, от того, что реализовалось в состоянии бодрствования. С другой стороны, в те времена никто не задавался подобными вопросами70. Вот, к примеру, французская запись начала XIX века, пусть и с «колониальной» оптикой, однако же содержащая интересные наблюдения:

Ночной кошмар, который далматы называют Smarra [Mora], – одно из самых распространенных явлений сна, и мало найдется людей, которые с ним не знакомы. Это явление становится привычным из‑за некоторой стагнации их реальной жизни, и – напротив – излишней активности их воображения. <…> По моему мнению, именно из этой развитой умственной предрасположенности проистекает вера в чудесное, свойственная тем или иным странам. <…> Поскольку нет ничего более трудного и опасного, чем говорить что-то в первый раз, я не без трепета позволю себе заявить то, во что твердо верю: все религии <…> происходят из наших снов71.

Сон как мифопоэзис: такое предположение кажется особенно подходящим для понимания онейрических фигур, с которыми мы так или иначе сталкиваемся в течение жизни. Конечно, утверждать, что «все религии происходят из наших снов», будет преувеличением, но некоторые образы протомифологического воображения, возможно, действительно пришли оттуда. Из того призрачного времени суток, которое бесконечно долго длится зимой, создавая новые нарративы о человеке и о его связи с миром. Если, по словам Борхеса, «литература – это сновидение, управляемое и предумышленное»*, то сон в таком случае можно сравнить со «спонтанным письмом», лишенным рациональности и последовательности72. Во время этого действа каждый способен выйти из рамок собственной личности и отыскать смысл прошедших или предстоящих событий. В прошлые века именно ночь придавала смысл дню, а не наоборот.

После Фрейда сновидение стало посланием от себя – к себе. Но до этого пространство сна было местом встречи всех со всеми. В частности, с теми, кто при иных обстоятельствах был бы попросту невидим. «Мир бодрствования имеет определенные преимущества благодаря своей конкретности, но его социальные возможности весьма ограничены: здесь, в реальном мире мы встречаем только своих знакомых, тогда как в мире сновидений можно обратиться к далеким друзьям, тем, кто уже умер, и даже к богам – пусть и мимолетно»73. Так было уже и в Древней Греции. Как мы видим, практики сна со временем изменились. Также изменился онтологический и эпистемологический статус сновидений. И если не принимать это знание за точку отсчета, то вряд ли можно найти хоть какой-то смысл в свидетельствах прошлого.

Ссылаясь на контекст, географически далекий от рассматриваемого, Марино Ниола поясняет, что,

…являясь промежуточным состоянием, смежным со смертью, но отличным от нее, сновидение будто бы берет под контроль возможность возвращения мертвых <…>. Сон, именно благодаря своему сценическому характеру, статусу «второй» реальности, создает симультанность, совместное присутствие времен и воспоминаний, которые вне онейрической проработки мозг воспринял бы как симптом энтропии и хаоса74.

Однако прежде безопасное пространство, где встречались живые и мертвые, похоже, изменилось. И контроль над этим пространством утратился. Результатом стали те самые энтропия и хаос. Сновидения сделались вратами, через которые тени из иного мира врывались в мир живых, чтобы покорить его.

Вампиризм как болезнь

В прошлые века ночная жизнь, должно быть, была очень оживленной. Во снах к людям приходили гости, являлись предзнаменования и откровения. Иные во сне восстанавливали здоровье: вспомним, к примеру, «инкубацию» – древнюю практику, которую и до сих пор не забыли. Она заключалась в том, что больной отправлялся спать в святилище, чтобы божество излечило его от недуга. А если вернуться в XVIII век, то можно вспомнить венгерских «ведьм-целительниц», которые являлись к своим спящим пациентам, избавляя тех от различных заболеваний76. И все же во сне, как мы уже понимаем, человек не только излечивался, но и встречался со своей болезнью, которая обретала облик животного, умершего знакомого, ведьмы или демона77. Подобное часто случалось с людьми, начиная, насколько нам известно, со времен месопотамской и египетской цивилизаций