Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

Болезнь воспринимали не как «измененную функцию» организма, а скорее как инородную реальность, что вторгалась в тело и проявляла себя в нем тем или иным образом (онтологический аспект). То было «явление», которое могло соответствовать материальному и неодушевленному объекту, такому как камень безумия в изображении Иеронима Босха (корпускулярный аспект); материальному и одушевленному объекту, такому как звероподобный рак, когда человек в буквальном смысле чувствовал, как нечто пожирало его изнутри (паразитический аспект); или же нематериальному и одушевленному, такому как злой дух, который опустошает человека или делает его одержимым (демонический аспект)79.

Таким образом, вампиры и им подобные обретали своего рода онтологический смысл и помещались в сознании где-то между паразитическими и демоническими проявлениями того зла, которое атаковало жертв ночных кошмаров. И никаких других соображений по этому поводу у несчастных людей не было.

Глядя на столь своеобразное отношение к процессу сна в прошлом, начинаешь понимать, почему вампиры, олицетворявшие собой болезнь, предпочитали являться к живым именно по ночам, когда те спали. А особенно когда только засыпали или просыпались: для посещения родных и знакомых ожившие покойники выбирали лиминальные моменты – те, в которые, по заявлениям современной нейронауки, возникают «гипнагогические состояния». Вне зависимости от наличия или отсутствия сонного паралича, такие состояния могут привести к переживаниям, интерпретируемым как видения80. Это во многом подтверждает провокационную гипотезу начала XIX века о том, что почти все мистические представления и убеждения теряют силу при «правильной физиологии сна»81.

В любом случае ночные визиты нечисти создавали порочный круг. Или круг добродетели, если хотите. Заимствуя слова, принадлежащие классику антропологии, напомним, что «привычка сообщать о своих снах… побуждает человека к тому, чтобы тот больше обычного мечтал, фантазировал и вспоминал. Вот почему часы сна зачастую становятся временем общения с мертвыми, точно так же как часы бодрствования – с живыми». И порой «воображение разыгрывается настолько, что люди едва ли могут отличить свои сны от событий и мыслей, пришедших к ним во время дневной активности»82.

Однако габсбургским чиновникам понять это было весьма непросто. Впрочем, не только им. Даже и в XX веке вера в вампиров не угасла окончательно. Вот, к примеру, в 1923 году с сербского языка на английский перевели статью, в которой черным по белому было написано про вампиров, пришедших во сне, и создавалось впечатление, что эти возвращенцы явились во плоти. «Сколько раз в юности я слушал, как моя сербская бабушка рассказывала мне за завтраком о снах, виденных накануне, и я пытался их истолковать! – вспоминает этнограф Ян Луис Перковски, изучавший этот феномен. – И никого не удивляло, что умершие родственники приходили к ней во снах, чтобы передать разного рода послания»83. В основном, правда, послания с того света оказывались не вполне внятными. И тогда открывались возможности для безграничных интерпретаций.

Стоит закрыть глаза, как тут же приходят мертвые и сообщают что-то важное или не очень. Все зависит от трактовки. А иначе и быть не может: кто бы ни соизволил явиться в материальный мир из духовного – морой, вампир, дракон, ангел или святой, – он никогда не будет вести себя открыто и прямолинейно. Вряд ли потусторонний гость на голубом глазу объявит: «Через два дня ты умрешь». А если и объявит, то на практике этих дней окажется, например, целых двести, и умрет в итоге вообще кто-то другой. Может, и вовсе коза или корова. А может, то будет тайное пророчество о засухе или наводнении: в жизни всегда что-то случается, и в такой момент не грех вспомнить слова мертвеца и торжественно заявить: «Да я уже видел это во сне!» Главное, чтобы собственные страхи не убили впечатлительного сновидца раньше времени.

Глава четвертая. Сокровища в могиле

Дети-вампиры

Инкуб, ставший вампиром

Терзаемый неведомыми мучительными мыслями, сапожник решил покинуть этот мир и освободиться от страданий. 20 сентября 1591 года он вышел в сад, захватив с собой нож, которым прежде чинил башмаки, и перерезал себе горло. Вот, кажется, и конец истории. Впрочем, так только кажется.

Этот драматический эпизод известен как история «сапожника из Бреслау». Свое название история получила по предполагаемому месту действия – исторической столице Силезии (в настоящее время – польский Вроцлав). И потому именно так мы и будем звать героя этой печальной повести, хотя, судя по недавним архивным исследованиям, имя сапожника – Ганс Опиц, а город, в котором произошло описанное событие, – не Бреслау, а скорее соседний Стжегом1.

Говорили, что сапожник зарезал себя, как козленка. История и в самом деле трагичная: всего пятью днями ранее он крестил свою дочь Едвигу. Увидев тело супруга, Сусанна – жена сапожника – тут же все поняла и осознала весь ужас, в который бы погрузилась семья, узнай люди правду о смерти ее мужа. В те времена к самоубийцам относились не как к тем несчастным, кто попал в трудную ситуацию, чья психика оказалась слишком хрупкой, а как к преступникам, виновным в смертном грехе, как к злодеям, кому уже не дано возможности искупить свою вину. Тот, кто убил себя, запятнал и свою репутацию, и весь свой род. Вот почему вдова сапожника решила, договорившись с сестрами, придумать иную причину смерти супруга – апоплексический удар. Бедняга, по ее словам, упал в обморок и умер, не приходя в сознание. Рану сапожника омыли и закрыли, чтобы никто ее не увидел.

Надо сказать, женщинам мастерски удалось создать легенду и утаить истинную причину смерти – настолько, что сапожника похоронили по обряду в освященной земле, а не в locus peccatorum или где-нибудь на перекрестке за городом. Считалось, что подобные места были под контролем магии и могли уберечь поселение, не пустив в него слепое страшное зло, упокоенное там, зло, насылающее проклятия, град, засуху, неурожай и т. д.2. Что ж, выходит, могила сапожника должна была хранить свою тайну вечно. И кто знает, сколько еще таких могил было сокрыто на кладбище3.

Но на этом история не закончилась. В какой-то момент появился слух. Сначала тихий, робкий, но со временем он становился все громче и громче, пока уже весь город не закричал. О чем? О том, что печально известный сапожник на самом деле покончил с собой. Какими путаными тропами размышлений городские сплетники и болтуны пришли к такому выводу, остается загадкой, ведь, насколько нам известно, при жизни все считали его добрым христианином. Но тот, кто во время прощания с соседом произносил хвалебные речи, теперь обвинял его в самоубийстве. К тому же за время, прошедшее с похорон сапожника, официально не было зарегистрировано никаких явлений, которые могли бы навести на мысль о его посмертном возвращении. С другой стороны, верно и то, что, как только этот страшный слух распространился по городу, чуть ли не каждый житель мог уже припомнить мрачные эпизоды из биографии покойного, то влияние зла, которое после смерти превращало его в настоящего палача4.

О предполагаемом самоубийстве – преступлении против себя, против Бога и общества, преступлении, которому Фома Аквинский отказывал в покаянии5, было сообщено гражданским властям. Те в свою очередь начали расследование и допросили вдову. Вдова же, проявив дерзость характера, вместо того чтобы сознаться в содеянном, осудила доносчиков, называвших ее мужа обманщиком, связанным с темными силами, [pro mago] и – что вообще немыслимо – самоубийцей. Однако именно во время расследования spectrum (так, кстати, по-иному называли и Джуре Грандо), а проще говоря, восставший покойник, принялся являться людям – и днем и ночью. Интересно то, что не сами эти визиты с того света стали причиной вмешательства властей, а скорее