Вампир. Естественная история воскрешения - Франческо Паоло Де Челья

шум, который наделал восставший покойник, породив административно-судебный термин «возвращенец»6. В общем, слухи о предполагаемом самоубийстве вызвали коллективную истерию, которая сумела вернуть к жизни того, кто в свое время начисто решил с ней порвать.

Сапожник, надо отметить, представал в облике инкуба – вспомним персонажей из предыдущей главы. Лучше всего подобные сущности описаны в старинном отчете, где они представлены как «эпиалы» (от греч. «прыгать на»), которые, впрочем, не отличаются от инкубов7. Восставшего покойника особенным образом тянуло к тем, кто приходил домой после трудного дня и, измотанный работой, ложился спать. Иногда сапожник казался недвижимым и сидел на краю кровати, будто стесняясь. Но вдруг он бросался на жертву, душил ее, хватал за руки, так что потом оставались синяки. Или же он ничтоже сумняшеся показывался в сумерках у кладбищенских ворот, точно говоря: «Я здесь, придите и заберите меня отсюда»8.

В этой череде потусторонних явлений и назрел протест в обществе. В итоге в одну из ночей сапожника эксгумировали и обнаружили, что его тело выглядит неприлично свежим для покойника. Суставы его были гибкими, не тронутыми трупным окоченением. Про шрам на горле не стоит и говорить: он был алым от свежей крови. Архивные документы свидетельствуют о том, что в это самое время в приходской книге кто-то вычеркнул запись о регистрации смерти и погребения сапожника9. Это похоже на попытку стереть любое упоминание о нем, будто он вовсе не умер. Или умер не по-христиански, а по-дьявольски. И что больше его нет в этой освященной земле. В других реестрах данных об усопших рядом с именами тех, кто подвергся такой же процедуре, как сапожник, написано «устранен» (abgeschaft)10.

Сапожника оставили в открытой могиле на несколько дней. Вернее, ночей. А в светлое время суток он болтался на вилах – это было своего рода публичное унижение, порицание и казнь одновременно. Так он умер еще раз, как и надлежало грешнику вроде него. Убивший себя единожды вновь оказался убитым11. И эта казнь стала настоящим зрелищем для жителей окрестных сел и деревень, которые сотнями стекались поглядеть на преступника12.

Ночью, однако, его запирали в гробу, потому что люди боялись его темной силы. Но все же со временем горожане решились-таки предать его земле, только уже не на кладбище, а в том «позорном месте», где в спешке хоронили казненных преступников13. Так его и погребли, но через некоторое время эксгумировали вновь, потому что видения не прекращались, да и сама вдова на этот раз была уже смертельно напугана. Могилу повторно вскрыли, а сапожника четвертовали и сожгли. После этого ритуала spectrum, как и полагается, больше не появлялся. На этом история закончилась. Но не спешите.

Продолжение у этой драмы все же есть. Едва утихла буря, связанная с восставшим сапожником, как вскоре скончалась и его служанка. В городе заподозрили, что несчастная заразилась от своего хозяина «чем-то вроде магической чесотки [nonnihil magicae scabiei]»14. Это, кстати, вполне объясняет, почему Сусанна скрыла самоубийство супруга. Вина покойного в подобных случаях становилась не индивидуальным бременем, а проклятием, на которое была обречена вся семья. И даже прислуга. Стоит отметить, что, несмотря на принятые меры, мертвая служанка все равно вернулась в виде эпиала. Причем она принимала разные обличья: женщины, курицы, собаки, кошки или козы15. Вот такое затянувшееся окончание этой истории.

Итак, мы имеем простой вопрос и простой же ответ: кем был сапожник из Бреслау – инкубом или вампиром? Скорее всего, и тем и другим, поскольку между этими двумя сущностями не всегда можно провести четкую границу. В свидетельствах он назван общими терминами – spectrum или ephialtes, однако Мартин Вайнрих, записавший показания очевидцев, возможно, этими словами обозначил то, что местные жители называли и понимали иначе. Может, за латинскими терминами Вайнриха скрывалось, помимо прочего, и обвинение сапожника в колдовстве, в том, что он – настоящий посмертный magus.

Неопределенность терминов вполне объяснима. Хотя бы потому, что мифологическим (и теологическим) категориям нужно время, чтобы оформиться и закрепиться в сознании людей. Нужны истории, нарративы, в которых со временем то или иное потустороннее явление вышло бы на первый план и заявило о себе, так сказать, во весь голос. Не обойтись и без рефлексии, что позволила бы понять сущность этих явлений: речь об исследовании, связанном со специализированной областью теологии и других заинтересованных дисциплин, о трудах, в ходе которых были бы классифицированы все представители иного мира – будь они светлые или темные16. Все это можно обозначить, используя удачное выражение Арманна Якобссона, как «таксономию несуществующего». В наши дни через призму подобных явлений мы рассматриваем страхи, надежды, силы и слабости общества, породившего истории о потустороннем17.

Но как же – спросите вы – как же этот сапожник мог быть вампиром, если он не пил кровь? Однако же гематофагия, как ни странно, не являлась существенным элементом идентичности вампироидов18. Многие из них, к примеру в Греции, довольствовались хлебом и вином, с такой жадностью набрасываясь на еду, словно не ели бесконечно долго. Иной раз, когда в доме вдруг пропадали продукты, люди предполагали – среди прочего, – что их мог украсть возвращенец. В конце концов, в человеческом сознании всегда жила идея о причудливых и нередко враждебных существах, обитающих где-то рядом. «Я же принес и положил хлеб на стол! Ну и куда он мог деться? Должно быть, мертвые забрали его!»

Похороненное тело в свежем состоянии, «без единого следа разложения» – нет, такое не могло остаться незамеченным и сразу стало важным элементом идентичности европейских возвращенцев с того света19. В каком-то смысле для нашего нарратива это было идеально: именно наличие трупа превращало инкуба в вампира. До тех пор, пока институции – гражданские ли, церковные – запрещали эксгумацию тел, неведомые гости с того света вынуждены были оставаться инкубами, ночными кошмарами, удушающими во сне. Однако эксгумации проводились все чаще и чаще – поначалу тайно, особенно в изолированных районах, или под напором возмущенного общества, когда властям, по сути, некуда было деваться от требований разгневанных людей и «вопреки даже самым строгим запретам» они позволяли вскрывать могилы с предполагаемыми мучителями. Впрочем, такие практики со временем приобрели официальный характер20.

Стоит признать, что это было не так и трудно – отыскать труп без явных признаков разложения или же слегка раздувшийся и влажный. Подобное обычно бывает в так называемой эмфизематозной фазе, когда из‑за внутреннего давления жидкость проступает наружу через отверстия в теле. Это и придает покойнику своего рода «свежесть». Теперь мы понимаем, что трупы, поднятые из могил, демонстрировали патологоанатомические явления, а не то, что домысливали люди в возбужденном состоянии страха. Итак, можно сказать, что вампира породила слабая административная власть. Или, если взглянуть с другой стороны, большая свобода, допускающая прямой доступ к тому, что местные жители считали злом и причиной несчастий. Проще говоря, он появился на свет благодаря дозволенности вершить свое – частное – правосудие. Там, где нет эксгумаций, нет и вампиров.

Первый упырь

В ранних немецких отчетах «вампира» часто называли Blutsauger – «кровосос», или «пиявка». Эти слова были буднично встроены в тексты рапортов, перечислялись через запятую или с помощью союза oder. Понятное дело, вопросами семантики и лексикографии никто из писавших отчеты не занимался. Вот и Глазер, первый инспектор Медведжи, чтобы избежать словарного хаоса, использовал лексемы Vambyres, oder Bluthseiger. Его перевод устных свидетельств был доведен, казалось, до автоматизма: создается впечатление, будто он и не переводил, а записывал все под