Порука - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

— Трудно с Леной, Варвара Ивановна. Непослушная она.　

— Верно, непослушная и сбежала. Но почему? Это ведь тоже надо взять во внимание.　

— Разумеется, что надо.　

Варвара Ивановна подробно рассказала о болезни Лены и даже не забыла упомянуть об участковом, который здорово их напугал, явившись прямо на квартиру.　

Андреев слушал, изредка перебивая и не сводя глаз с открытого лица собеседницы, на котором залегли глубокие морщины. Перед ним была настоящая ленинградка — правдивая и душевная женщина. Еще до войны он впервые приехал в город на Неве, чтобы поступить в юридический институт. Толпы людей, машины, трамваи и огромные здания ошеломили его, и он не знал куда идти. Какой-то пожилой мужчина подошел к нему, взял за руку и усадил в трамвай, подробно рассказал, как и куда ехать. Эта отзывчивость незнакомого человека тронула до глубины души и запомнилась на всю жизнь. Институт закончить не удалось: началась война, и он стал зенитчиком. Всю блокаду Андреев был в осажденном городе, видел мужество ленинградцев, их нечеловеческие страдания. И теперь перед ним сидела одна их тех женщин, которые целиком отдавали себя людям…　

— Побоялась я отпустить девчонку. Запутается, думаю, пропадет. И решила поехать с ней, — говорила Варвара Ивановна. — И почему бы мне и не поехать: пенсионерка я, кроме домашних дел, никаких забот. — Она аккуратно вытерла платочком вспотевший лоб и, будто рассуждая сама с собою, продолжала: — Да неужто я могла усидеть дома, когда судьба несмышленого ребенка повисла на волоске… Хотите верьте, хотите нет, но Леночка мне роднее дочери. Только вот как вы-то посмотрите на нее.　

— Как человек — сочувствую ей. Но как прокурор — обязан довести дело до конца… Оправдательный приговор в отношении Лены Озерской отменен областным судом, и дело передано на доследование.　

— Стало быть, снова будет суд, — уточнила Варвара Ивановна и натянула на голову платок. — Раз уж иначе нельзя, пойдем готовиться с Леночкой…　

Андреев, перехватив взгляд женщины, встал из-за стола, сел рядом с ней.　

— Напрасно вы считаете, Варвара Ивановна, что прокурор и суд не захотят помочь человеку, сбившемуся с пути… Но все дело в том, как поведет себя Озерская, захочет ли она понять и свою вину, и то, что от нее ждут полного исправления?　

— А вы спросите ее, Роман Маркович.　

— Это можно, — согласился Андреев и, заняв место за столом, нажал кнопку звонка.　

Вошедшей секретарше он сказал, чтобы она пригласила Лену Озерскую.　

Лена несмело переступила порог знакомого кабинета и, опустив голову, осталась стоять у двери.　

— Садитесь, — предложил ей прокурор.　

— Я постою, — отказалась она, осматривая кабинет.　

Здесь все осталось, как прежде, лишь за окном переплетались голые ветки деревьев, ничуть не задерживая потока весеннего света.　

В тот ее приход Андреев выглядел бодрее, а сейчас загар сошел с его лица, и оно казалось усталым и серым, и даже золотистые звезды в петлицах как-то потускнели. Зато взгляд был все тот же — обжигающе-колючий. «Я прошу приговорить подсудимую Озерскую к двум годам лишения свободы», — вспомнила она слова из его речи на суде и, вздрогнув, отвела глаза.　

— В гостях хорошо, а дома лучше, — не меняя выражения лица, сказал Андреев. — Почему же вы сбежали, Озерская? Бросили завод, друзей? А?　

— Я больше не буду, — тихо сказала Лена, чувствуя себя маленькой и беззащитной девочкой; так она говорила раньше в детском доме, а потом повторяла свои прежние проделки. — Если мне поверите, я буду честно работать и жить, — произнесла она заранее приготовленную фразу.　

— Жить так, чтобы всегда была совесть чистой, — мягко уточнил прокурор. — Но надо раскаяться и обо всем рассказать следователю…　

Это она уже слышала не раз, но не понимала, чего от нее хотят. Связи с ворами она давно порвала и хотела бы побыстрее забыть постыдное прошлое, но ей не дают его забыть… Опять следователь будет копаться в ее деле.　

— Я не могу, мне не дают жить с чистой совестью! — выкрикнула Лена, и глаза ее наполнились слезами.　

— Кто вам мешает? — спросил прокурор.　

— Вы! Вы! Вы! — выкрикнула она несколько раз и разрыдалась громко, с надрывом.

Варвара Ивановна поднялась, кинулась к племяннице и, усадив ее на диван, принялась успокаивать:　

— Уймись, дочка… Не плачь.　

Прокурор встал, заходил по кабинету. Ему вспомнился вчерашний разговор со своим школьным товарищем, инженером-строителем. Товарищ спросил его о том обычном, о чем спрашивают друг друга при встрече: «Ну как дела?» В ответ он пожаловался, что работа у него трудная, от которой нервы сдают, и сердце стало шалить. Товарищ удивился такому ответу и даже пошутил: «По-моему, легче работы не бывает: поставил печать, расписался и — пожалуйте в КПЗ…» А вот Озерская и в КПЗ побывала, и опять ее туда очень даже легко можно определить, и она это понимает, но ничего не боится и обвиняет его смело в глаза, хотя сама обвиняемая… Почему она так ведет себя? Разве он делает что-нибудь не по закону? Ее связь с шайкой Шумного доказана, они воровали, она сбывала ворованное, была их пособницей — совершила преступление. А всякое преступление влечет за собой наказание — это как дважды два понятно… И ему в самом деле ничего не стоит поставить печать и расписаться… Судебная машина закрутится полным ходом, и никто не упрекнет его, что он был не прав, особенно если учесть, что она скрывалась от суда и следствия…　

— Все-таки объясните, почему я вам мешаю? — спросил Андреев Лену, когда она затихла.　

— Я хотела жить честно, — начала она прерывистым голосом, — и выбросила из головы все дурное. У меня была работа, я мечтала об учебе… Я счастлива была. И вот появляетесь вы, опять тянете в прокуратуру на допрос… Зачем? Разве вам мало того, что я отсидела три месяца?.. Вы, желая доказать свою правоту, опять топчете меня в грязь, опозорили на весь завод. Я убежала от позора, — и, помолчав немного, добавила, — и от вас тоже…　

— Но вы вернулись…　

— А что оставалось делать? Всю жизнь быть в бегах? И потом я нашла тетю, — она глянула на Варвару Ивановну, и глаза ее стали ласковыми. — И теперь мне ничего не страшно. Даже тюрьма.　

— Заблуждаешься, дочка, — строго возразила Варвара Ивановна. — Хуже да позорнее тюрьмы я ничего не ведаю… Не о ней надо думать, а о том, что дальше-то делать, — и, обращаясь к прокурору, добавила: — Вы уж простите, Роман Маркович, девчонку. Она тут много лишнего наговорила…　

— Нам еще не то говорят, — заметил прокурор.　

«Надо будет все заново обдумать хорошенько», — решил про себя Андреев. На