Испания от И до Я. Двойники Дали, сервантесовская вобла и другие истории заядлого испаниста - Татьяна Ивановна Пигарёва

Никаких галлюцинаций. Пронзительный взгляд Гонгоры говорил именно это (в переводе Павла Грушко). Пришлось оправдываться (молча, но чуть заикаясь): «Спасибо, что Вы здесь! Я так и не написала про Вас диссертацию, тему поменяла. Помните ту открытку из диска Пако Ибаньеса? Как же Вы совершенны в оригинале! Я знаю, дон Луис, что у Вас на голове лавровый венок — но виден он только в рентгеновских лучах. Веласкес решил венок убрать, обойтись без лишних деталей, глаза ярче лавра…» — Гонгора польщенно улыбается.

Через пару залов меня поджидал «Конный портрет принца Бальтасара Карлоса» (хотя казалось, что каждая из картин Веласкеса чуть кивает при встрече). Когда инфант прибыл в Москву по случаю 100-летия Пушкинского музея, его — наследника Филиппа IV — задержали в аэропорту (для таможни это была просто коробка). Реставратор из Прадо Лусиа Мартинес, сопровождавшая бесценный груз, позвонила мне с просьбой о помощи (у нее тоже оказался заветный номер). Бюрократическую проблему музей решил быстро, а дружба с Лусией и реставрационными мастерскими Прадо — спасибо Веласкесу и таможне — сохранилась, надеюсь, навсегда.

Как же радовался новому свиданию Бальтасар Карлос, гарцующий в Гран-Пале на лошадке-бочечке (портрет был написан для пространства над дверью дворца Буэн-Ретиро, в этом секрет характерных пропорций скакуна — смотреть на него нужно снизу). Истинный Габсбург, горделивая отрешенность взгляда неизменна: «Прости, не могу улыбнуться. Но как благодарен судьбе! Мадрид, незабываемая Москва, а теперь — Париж! Здесь свет другой, повесили хорошо — выше — и свита новая».

Голоса музеев начинаешь различать с опытом. Характер мне достался вполне нордический и выдержанный, экзальтацией не страдаю, но, проходя по Прадо, явственно слышу: «А меня отреставрировали! Обрати внимание, как написаны кружева! Композиция не простая, помедли! Свет у меня не хуже Караваджо, ну постой же подольше!»

Так совпало, что в начале пандемии, 11 марта 2020 года, я была в Мадриде и последней из посетителей вышла из Музея Прадо. Видела, как служитель поворачивал ключ, растерянно озираясь. Объявили локдаун.

А подруга Наташа чуть раньше гостила в Барселоне (за прошедшие годы она стала одним из лучших испаноязычных гидов в Москве, родила двоих детей и развелась с мужем). Пако Ибаньес и Хулия пригласили ее на ужин, там был и Шавьер. Когда начался карантин, он позвонил Наташе в Москву и попросил учить его онлайн русскому языку. В июле он рассказал ей, что расстался со своей девушкой, а в сентябре по телефону предложил руку и сердце. В декабре они поженились.

Совершенно рождественская история (весна, лето, осень и рождественский финал), осененная тенью COVID-19, незримо связана с Гонгорой, старым диском с обложкой Сальвадора Дали и фарфоровой инфантой Маргаритой. Недавно — через Наташу — Пако Ибаньес передал мне миниатюрную копию камня баскских harrijasoketa — поднимателей тяжестей. Резной камень с бело-зеленой полосой теперь всегда стоит на письменном столе. Кручу его в руках, когда вдруг заканчиваются силы. И улыбаюсь.

Глава 2

Зеркало «Менин»: перемена декораций

«Менины», Есенин и Айседора Дункан

Казалось бы, что может быть общего между «Менинами» Веласкеса и фотографией Сергея Есенина с Айседорой Дункан? Начало интриги — 1899 год. К 300-летию Веласкеса, уже признанного «вершиной» испанской живописи (он родился 6 июня, в один день с Пушкиным и ровно за 200 лет до него), в базиликальный зал Музея Прадо собрали все его работы, а для «Менин» возвели отдельную пристройку с большим окном: окно реальное продолжало ряд окон, изображенных на холсте. Свет естественный и свет живописный создавали небывалую иллюзию, которую дополняло зеркало, установленное напротив картины: каждый мог отразиться в нем вместе с инфантой Маргаритой и ее свитой.

Великая актриса Элеонора Дузе все свое свободное время в Мадриде провела, сидя в кресле в зале «Менин», периодически выбегая — от избытка чувств — в центральную галерею музея с криками: «Вот он, истинный Театр!». Дузе была хорошо знакома с Дункан и даже предсказала, что, если та не откажется от сцены, ее ждут несчастья, а главное, ей следует бояться машин. Но разгадка — в дальнейшей истории перемены декораций и переездов главной картины Музея Прадо.

Сергей Есенин, Айседора Дункан и ее приемная дочь.1922

В 1910 году по решению дирекции пристройку снесли, а «Менины» перевесили в базиликальный зал, к остальным работам Веласкеса. Ценители справедливо жаловались, что в подобной живописной «толчее» невозможно в полной мере постичь магию шедевра. И только через 18 лет, после очередной реформы музея и появления новой галереи, «Менинам» опять выделили отдельный зал. Решение пространства осталось прежним: окно справа и зеркало напротив. Однако стены зала задрапировали по новой моде роскошной тканью — с серебряными и золотыми нитями — работы испанца Мариано Фортуни — Младшего, прожившего почти всю жизнь в Венеции.

Подобные драпировки можно увидеть в музее Фортуни — палаццо Пезаро Орфеи, — где по-возрожденчески одаренный модельер, сценограф, изобретатель, художник и дизайнер жил с 1902 года. Фортуни-младший был сыном художника Мариано Фортуни, создателя испанского романтического ориентализма — это он копировал в Прадо «Святого Андрея» Хусепе де Риберы и прославился работами, привезенными с Испано-марокканской войны, куда в 1860 году был командирован в качестве репортера-живописца. В наше время эту роль играют фотографы.

«Менины» в зале с драпировками Мариано Фортуни. 1930

Мариано Фортуни — Старшего (предтечу импрессионизма, преждевременно умершего аккурат в год рождения новой школы) связывают с Прадо не только его полотна в экспозиции («Эпизод африканской войны», модернистские «Дети художника в японском саду» или вдохновленный Риберой «Старик»), но и то, что женат он был на пианистке Сесилии де Мадрасо. Красавица Сесилия приходилась дочерью художнику и директору музея Федерико де Мадрасо. Это ему мы обязаны появлением в коллекции «Благовещения» Фра Анджелико, весьма созвучного в изысканном колорите и сочетании фактур (цвет и золото) творениям внука де Мадрасо, Фортуни-младшего — Мариано Фортуни-и-Мадрасо.

Венецианский Фортуни, наследник двух художественных династий, с Прадо кровно связанных, разрабатывал и создавал ткани по собственным технологиям, но особенно прославился как новатор в моде: он отказался от корсета и S-образного силуэта эпохи модерна и одним из первых обратился к теме греческой архаики. Его «дельфосы» — туники из тонкого плиссированного шелка, вариации греческого хитона — до сих пор считаются долгожителями высокой моды: практически в неизменном