История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

в России со времен Петра I идеи, что производство и потребление вина – это признаки европейскости, важные части этикета и моделей потребления, составляющие, по Норберту Элиасу, «процесс цивилизации». Таким образом, нерусские народы Причерноморья с их давними, глубоко укорененными традициями виноделия претендовали на один из аспектов европейскости, которого не хватало ядру империи. В этом контексте наука виноградарства и энологии, которая чаще всего имела европейское происхождение, была компенсаторной; она восстанавливала имперские иерархии, перевернутые с ног на голову под влиянием странного идеологического багажа вина на периферии Европы. Наука как таковая тоже была европейской. Она служила выражением как просвещенной имперской политики России, так и ее членства в европейском концерте8.

Союз науки и государственной власти был особенно очевиден в реакции России на филлоксеру. Немногие вредители причинили больше экономических разрушений. Филлоксера распространилась из Северной Америки через глобальную торговлю живыми растениями в середине XIX века, и к началу XX века считалось, что она присутствует на двух третях виноградников мира, то есть, в общей сложности, на 6 миллионах гектаров. После того как в конце 1860‑х годов был установлен способ передачи инфекции, ученые проследили поставки американских лоз, столь любимых садоводами Викторианской эпохи, в Бордо, Англию, Ирландию, Эльзас, Германию и Португалию. Больше всех пострадала Франция, где вино составляло крупнейшую часть экспорта после текстиля и обеспечивало правительству шестую часть всех доходов. В период с 1875 по 1890 год общее годовое производство вина во Франции (без учета Алжира) упало с более чем 80 миллионов гектолитров до менее чем 25 миллионов. К тому времени, когда в начале XX века филлоксера была взята под контроль, общие затраты превысили 11 миллиардов французских франков, что больше чем вдвое превышает размер французских контрибуций по итогам Франко-прусской войны9.

Российские же убытки от эпидемии филлоксеры были сравнительно невелики – собственно, как и размер российской винодельческой промышленности10. И тем не менее столкновение России с филлоксерой было глубоко показательным: долгие годы власти упорно продолжали принимать радикальные меры, несмотря на поступавшую из Ле-Миди информацию о существовании более эффективного подхода. Виновником этого упрямства в значительной мере был Александр Ковалевский, естествоиспытатель-новатор и председатель Бессарабской филлоксерной комиссии. Родившийся в 1840 году в Витебской губернии, он воплощал в себе черты Базарова, нигилистического антигероя поколения 1860‑х годов из романа Ивана Тургенева: твердолобость, эмоциональную сдержанность, а зачастую и непреклонную приверженность науке как панацее от недугов общества. Поговаривали, что он был дружен с Михаилом Бакуниным, однако переписка Ковалевского свидетельствует, что он не проявлял особой терпимости к политике за пределами университетов, в которых работал. Как отмечала его не менее известная невестка, математик Софья Ковалевская, он был выдающимся нигилистом лишь в значении преданности лабораторным и полевым исследованиям11. В молодости Ковалевский провел два года в Гейдельберге и Тюбингене, где изучал зоологию у Генриха Бронна, палеонтолога, способствовавшего созданию биостратиграфии (занимающейся датировкой окаменелостей по слоям породы, в которых они залегают), а также переведшего на немецкий язык книгу Чарльза Дарвина «О происхождении видов». В 1862 году Ковалевский вернулся в Санкт-Петербург, чтобы писать дипломную работу по эмбриологии. Он увлекся изучением ланцетника – палочковидного полупрозрачного морского существа, считавшегося позвоночным. Ковалевский показал, что ланцетник является переходным (высшего порядка) беспозвоночным, эмбриональное развитие которого параллельно позвоночным. Вслед за этим он предпринял аналогичные исследования форонид (конских червей) и асцидий (морских червей), которые показали существенное морфологическое сходство между позвоночными и беспозвоночными. Последнее исследование привлекло внимание Дарвина, – он отметил сравнительную эмбриологию Ковалевского в работе «Происхождение человека». Наряду с его младшим братом Владимиром, эволюционным палеонтологом, известным своими исследованиями ископаемых копытных, Ковалевский стал одним из самых влиятельных сторонников идей Дарвина в России12.

Председателем Бессарабской филлоксерной комиссии Ковалевский стал в 1880 году – через шесть лет после того, как занял должность в Новороссийском университете в Одессе. До своего перехода в Санкт-Петербургский университет в 1890 году он был главным «идеологом» радикальных мер по борьбе с филлоксерой: сжигания, фумигации почвы пестицидами и карантина13. Даже переехав в Санкт-Петербург, Ковалевский оставался номинальным главой комиссии до ее упразднения в 1895 году; так, в 1893‑м он возглавлял совместную русско-французскую экспедицию по борьбе с филлоксерой на Кавказе14. Впоследствии его как никого другого обвиняли в катастрофической реакции России на филлоксеру. Землевладельцы и крестьяне считали, что он не учитывал социально-экономических издержек радикальных мер. А критики в ученом мире и за его пределами утверждали, что финансовая щедрость государства повредила здравому смыслу. Последнее обвинение было надуманным, но почти нет сомнений в том, что защита Ковалевским радикальных мер была основана на научном недоразумении.

Проследим транснациональную генеалогию этой неудачи: как так вышло, что идея, зародившаяся в лабораториях и на полевых станциях Прованса, отточенная на виноградниках швейцарских Тичино и Вале, а затем экспортированная на российский юг благодаря дружбе Ковалевского с директором французского музея, нашла благодатную почву на виноградниках Бессарабии, несмотря на все возрастающие доказательства ее бесполезности? Больше 10 лет после дискредитации пестицидов как лекарства в Западной Европе их продолжали использовать в России – в качестве центрального компонента радикальных мер. Для многих образованных обывателей и ученых применение пестицидов подкреплялось верой в то, что современная наука способна излечить и само общество. Как утверждал Дэниел Бир в отношении позднецарской России, наука, в отличие от мракобесного государства, воплощала в себе возможность реформ «в соответствии со светскими предписаниями эмпиризма и рационализма»15. Что было еще важнее для Ковалевского, необходимость радикальных мер обусловливалась необычным российским прочтением дарвиновской теории биологического видообразования, согласно которому «борьба за существование» происходит на межвидовом, а не на внутривидовом уровне16. Таким образом, эпидемия филлоксеры стала своеобразным кейс-стади, пусть и ускоренным, на тему борьбы между Vitis vinifera (виноградом обыкновенным), видом, к которому принадлежали все европейские сорта, и Vitis labrusca (виноградом лисьим), а также Vitis riparia (виноградом прибрежным) – американскими лозами, которые занесли филлоксеру в Европу, будучи невосприимчивыми к ее разрушительному действию.

В последнем отношении эта глава вносит вклад в исследовательскую работу, направленную на освещение «локальности или специфичности» российской науки17. Географ Дэвид Н. Ливингстон отмечает: хотя принято считать, что научное знание обладает универсальными, «вездесущими» свойствами, оно также является «продуктом конкретных пространств», которые сильно варьируются в зависимости от таких факторов, как местность, культурный контекст и хронология18. В борьбе с филлоксерой эти различия проявились в области теории видообразования, где российские ученые, такие как Ковалевский, были более склонны, по сравнению с коллегами на Западе, подчеркивать внутривидовое сотрудничество в ответ на нехватку ресурсов. В Бессарабской филлоксерной комиссии неортодоксальный подход Ковалевского к дарвинистской теории тесно переплетался с государственной властью и экономической необходимостью, что исключало эксперименты с альтернативными методами лечения. Для пострадавших садоводов, которые наблюдали, как их виноградники выкорчевывают и сжигают ради общего блага, суть проблемы в этом и заключалась: государственная власть была просвещена наукой, что делало ее непогрешимой. Однако вера в современную науку оставалась верой, то есть существовала вне сферы разума, а в случае с радикальными мерами – и вопреки растущему числу доказательств их бессмысленности.

Эта глава – еще и упражнение в «пересеченной истории» (histoire croisée): она призвана осветить «процесс пересечения в практическом и интеллектуальном планах» одесской политики и бессарабских виноградников – с одной стороны – и лабораторий в Марселе и Вильфранш-сюр-Мере, где проводились первые эксперименты с инсектицидами, – с другой. В основе подхода histoire croisée лежит следующая посылка: транснациональные исторические явления характеризуются специфическими пересечениями национальных контекстов, и в этих пересечениях «происходит нечто», что историки должны стремиться изучить19. Частью широкого российского заимствования из французских языка, культуры и идей, которое происходило с начала XVIII века, конкретным пересечением русского