История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

(а не производительностью), что была характерна для крымского виноградарства. Однако, в отличие от Крыма, в Бессарабии не было многочисленного класса богатых русских владельцев имений. Хорошее вино поступало из аристократических поместий, деревень, иностранных поселений и от многочисленных мелких производителей, которые методом проб и ошибок осваивали секреты «алешковских песков».

Неясно, понимал ли Баллас, мысливший себя русским патриотом и оптимистом от вина и во многом являвшийся бенефициаром царской политики, что его рассказ о Бессарабии может быть прочитан в негативном ключе. Он описывал то, что однажды будет признано определяющей характеристикой лучших вин: взаимно обусловливающие отношения между человеком, местностью и виноградной лозой. Однако нашел он эти отношения в той части империи, где богатые русские, которых он часто представлял сосудами цивилизации и современности, были немногочисленны, где колонисты из Болгарии, Германии и Швейцарии выращивали виноградники в традициях своих родных мест, где тощие виноградники в сухих и каменистых руслах рек давали лучшие вина, чем пышные виноградники на черных почвах к северу, и где остатки виноградарства Османской эпохи были повсеместны, а отпечаток царской политики, направленной на поощрение виноградарства, отнюдь не был неизгладим.

2. Наука: великая виноградная чума в позднецарской Бессарабии

20 июня 1886 года Афанасий Погибко прибыл на железнодорожную станцию Телешов, расположенную в Оргеевском уезде в 25 километрах к северу от Кишинева. Будучи студентом естественного факультета Новороссийского университета в соседней Одессе, Погибко проводил летние месяцы в качестве инспектора Бессарабской филлоксерной комиссии. Несколько недель подряд он ездил по ухабистым дорогам в районе Среднего Днестра и его правобережных притоков. Находя виноградники, он, кое-как разъясняя свои полномочия землевладельцам и крестьянам, большинство из которых плохо говорили по-русски, просил разрешения провести несколько часов среди их лоз. Подобные инспекторы работали и в соседних районах Бессарабской и Херсонской губерний с 1883 года. Никаких признаков виноградной тли там никогда не находили, и это было хорошей тенденцией, поскольку на Бессарабию приходилось почти 20% производства вина в Российской империи. Но вот на виноградниках в имении Г. И. Кристи, куда Погибко явился 20 июня, он обнаружил три смежных гектара мертвых и умирающих лоз. Как учили его в Одессе, он взял лопату и открыл их верхние корни. Среди черной почвы, питавшей самые продуктивные виноградники Бессарабии, Погибко нашел причину гибели винограда. Phylloxera vastatrix – филлоксера-разорительница – питалась соком корней, впрыскивая при этом яд, не дававший лозе выздороветь. Несмотря на многолетние профилактику, наблюдение и периодическое введение карантина, «великая виноградная чума» все-таки добралась до Бессарабии1.

Погибко был не первым, кто обнаружил филлоксеру в Российской империи. Присутствие тли было подтверждено на Южном берегу Крыма в 1879 году, когда там внезапно завяли 22 гектара виноградников. В 1881 году она появилась как на диких, так и на культурных лозах в прибрежном имении близ Сухуми. В 1883 году филлоксера была обнаружена на Кубани, а в 1884‑м – в окрестностях Тбилиси и города Куба Бакинской губернии. Более того, в начале 1880‑х годов болезнь быстро распространилась по виноградникам долины Дуная и его притоков в соседней Румынии, что вызвало в Бессарабии непреходящее беспокойство по поводу адекватности местных мер профилактики в условиях столь близких международных границ2. В общем, произошедшее 20 июня 1886 года не стало большой неожиданностью. С начала 1880‑х годов губернские власти Одессы и местное научное сообщество мобилизовали свои силы против виноградной эпидемии, казавшейся почти неизбежной3. Когда известие об открытии Погибко дошло до Кишинева и Одессы, власти привели в действие план, который многие годы оттачивался на швейцарских виноградниках и во французских лабораториях. Руководящие члены Бессарабской филлоксерной комиссии прибыли в Телешов для осмотра повреждений. При ближайшем рассмотрении было обнаружено уже 9 гектаров зараженных лоз. Эксперты проследили происхождение болезни до лоз, приобретенных в эрфуртском питомнике в 1875 или же 1878 году. Они выделили 1008 рублей на надзор за двенадцатью другими участками, где Кристи посадил заграничный виноград. И приказали немедленно уничтожить зараженные лозы путем выкорчевывания и сжигания, а затем «дезинфицировать» почву химической фумигацией. Это были «радикальные меры», или «радикальный метод», – самый агрессивный инструмент из имеющихся у комиссии для остановки распространения филлоксеры.

Радикальные меры в Бессарабии в конечном счете не принесли успеха, как и во всех винодельческих регионах империи – за исключением Крыма, где топография и относительная скудность виноградников способствовали введению карантина. К 1892 году в Бессарабии филлоксерой было заражено 88 642 гектара, что составляло примерно три четверти от общей площади виноградников. Три года спустя было заражено 100 000 гектаров, или 1000 квадратных километров. Еще более болезненными потери сделал тот факт, что большинство заражений коснулось новых виноградников, как правило среди луарских и бургундских сортов, таких как шасла, пино и гаме. Общественное недовольство по поводу неэффективности радикальных мер привело к тому, что в 1895 году Бессарабская филлоксерная комиссия была упразднена. К тому времени на безуспешные попытки остановить распространение болезни по юго-западной окраине империи было потрачено 4,2 миллиона рублей. Еще значительнее эти затраты были для престижа и репутации4.

В этой и следующей главах мы рассмотрим отношения между вином, наукой и политикой царизма на рубеже веков. Уже в 1870‑х годах в Российской империи практически не было специалистов по виноделию за пределами местных виноградарских хозяйств, расположенных вдоль Черного моря. Это было связано с тем, что внутренний рынок вина на основных территориях был невелик, так как почти полностью ограничивался аристократией, а внутренний рынок отечественного вина был и того меньше. Однако в России существовало значительное научное сообщество, которое с 1880‑х годов и до конца советского периода играло колоссальную роль в определении траектории развития винной промышленности. В течение десятилетий после присоединения Крыма к империи в 1783 году многие из первых российских виноградарей мыслили себя людьми науки и, выращивая виноград, скрупулезно фиксировали метеорологические данные и характеристики почвы. На самом же деле они были натурфилософами, стремившимися каталогизировать мир, в котором жили. У них было много общего с «просвещенными бюрократами» Николаевской эпохи: наука для них олицетворяла позитивистское мировоззрение и эмпирическую дисциплину, пронизанные ценностями отчетливо западного толка5. Как отдельная, узкоспециализированная профессия, российская наука впервые была призвана на помощь виноградарскому хозяйству для борьбы с филлоксерой в 1880‑х годах. И с того момента сопровождала его постоянно. Наука играла заметную роль в дебатах о составе и определении вина в годы, предшествовавшие принятию в царской России закона о его чистоте (1914); в наращивании производства после знаменитого сталинского прославления шампанского как составной части социалистического благополучия (1936); в позднесоветских усилиях по сокращению потребления водки и крепленого вина. Таким образом, подобно американскому виноделию, представителей которого на Всемирной Парижской выставке 1900 года французские знатоки пренебрежительно называли химиками, российское виноделие – особенно в его коммерческих аспектах – чаще всего являлось научным предприятием6.

Последнее отчасти объяснялось хронологией: наука о виноградарстве и энологии возникла в конце XIX века, именно в тот момент, когда российское виноделие стало быстро развиваться. В результате Россия никогда не была привержена идее, что виноделие является ремеслом, основанным на традициях, передаваемых из поколения в поколение (хотя, как будет показано в следующей главе, российские виноделы понимали, что представлять себя таким образом часто было выгодно). Значимость науки в российском и советском виноделии также отражала своеобразную имперскую динамику вдоль Черного моря. Натаниэль Найт отмечал, что Россия, предлагая «неловкий триптих: Запад – Россия – Восток», часто подрывает «строгую дихотомию» Востока и Запада, на которой строится анализ Эдварда Саида и других авторов7. История российского виноделия еще больше усложняет эти разделения, добавляя вторую категорию между Востоком и Западом, – европейцев или европеизированных подданных империи. Присутствие последних на винодельческих территориях было побочным продуктом существовавшей