История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

всего попыталось сделать свою западную границу непроницаемой для инфекции. Осознание того, что международный карантин потерпел неудачу, привело к созданию Комитета по изучению бессарабских виноградников – он был образован в 1880 году как предшественник Бессарабской филлоксерной комиссии (1885). Расположенный в Одессе – которая была главным винодельческим центром России благодаря своим известняковым катакомбам и современным транспортным средствам – и относившийся к Императорскому обществу сельского хозяйства Южной России, этот комитет занимался как Бессарабией, так и менее интенсивно возделываемой Херсонской губернией, а позднее еще Киевской и Подольской губерниями30. В его состав входили Ковалевский, зоологи Игнатий Видгальм и Владимир Заленский, ботаник Л. В. Рейнгард, губернские представители Министерства государственных имуществ и несколько видных земледельцев. Он также тесно сотрудничал с Одесской энтомологической комиссией, где работал биолог и будущий нобелевский лауреат Илья Мечников31. Аналогичные органы, хотя и с менее именитым научным представительством, были созданы в Симферополе и Тбилиси, а также – под эгидой Вольного экономического общества – в Ростове-на-Дону. Несмотря на отсутствие строго определенной иерархии, в вопросах науки эти последние органы подчинялись Одессе32.

Ковалевский был назначен председателем Бессарабской филлоксерной комиссии, поскольку был одним из очень немногих ученых-естествоиспытателей в России, уже знакомых с этой тлей. Впервые он столкнулся с филлоксерой во время исследований на Российской зоологической станции в Вильфранш-сюр-Мере, где он трижды подолгу бывал: в 1874–1875, 1878–1879 и 1881–1882 годах33. Там Ковалевский подружился и стал сотрудничать с директором Музея естественной истории в Марселе Антуаном-Фортюне Марионом, чей метод фумигации почвы привел его к назначению во французскую Высшую филлоксерную комиссию. В 1870‑х годах при финансовой поддержке Парижской железнодорожной компании (Compagnie des chemins de fer de Paris, PLM), рассчитывавшей получить прибыль от перевозки инсектицидов на зараженные виноградники, Марион провел в Провансе первые крупномасштабные испытания дисульфида углерода34. Он также был сторонником выдвинутой Шарлем Ноденом гипотезы вторичного эффекта, согласно которой филлоксера была не первопричиной гибели виноградников, а симптомом основного заболевания, делавшего лозы уязвимыми для растительной тли. Хотя Ковалевский и упоминал о взглядах Мариона на вторичный эффект в письме к Илье Мечникову в марте 1879 года, сам он не принял этой гипотезы. Вместо этого он, поддержанный Мечниковым, посвятил себя поиску и изучению биологических методов лечения филлоксеры – направлению исследований, начатому Луи Пастером по заказу Французского государства. Впрочем, согласно Ковалевскому, Марион считал, что Пастер на самом деле и «не искал <…>, хотя все деньги издержал, <…> но все теперь покрывается славою его прививки»35.

Ковалевский предложил работать с двумя видами грибков: Isaria, родом энтомопатогенной плесени, ранее доказавшим свою эффективность против личинок зерновых долгоносиков, и Botrytis bassiana, видом мучнистого грибка, который в начале XIX века едва не уничтожил шелководство. Первый вариант показался наиболее перспективным. Вновь приехав в Вильфранш в 1881 году, Ковалевский взял влажную стеклянную камеру и поместил в нее одну филлоксерную тлю со спорами изарии. Тля вскоре погибла и быстро покрылась плесенью. Как было видно под микроскопом, она была уничтожена так тщательно, что остались только нити плесени. В декабре 1881 года Ковалевский написал Мечникову, что продолжает эксперименты, нося в кармане споры изарии вместе с филлоксерой, – в надежде, что споры проникнут в трахею тли36.

Разумеется, ни одно биологическое средство против филлоксеры не было эффективным, и в конце концов Ковалевский отказался от экспериментов с изарией. Он вернулся во Францию только в 1892 году, а на Российскую зоологическую станцию в Вильфранше – в 1895‑м. Но уезжал он убежденным в том, что лекарство от филлоксеры в конечном счете кроется в экспериментах Мариона с дисульфидом углерода. Дома, в Одессе, Ковалевский не питал иллюзий в отношении шансов предотвратить инфекцию. В докладе Императорскому обществу сельского хозяйства Южной России от августа 1884 года он отметил, что главной задачей комитета было определить начальный момент появления симптомов на лозах, чтобы максимально сократить последующее развитие болезни. Ввиду широко распространенного опасения, что парша виноградников проникнет в Бессарабию из соседней Румынии, Ковалевский сосредоточил ресурсы на 30-километровом коридоре вдоль границы – от Хотинского уезда на севере до устья Дуная. С 9 августа по 10 октября 1884 года, с двухнедельной передышкой из‑за дождливой погоды, этот коридор исследовал коллега Ковалевского из Новороссийского университета. Его краткий отчет был пессимистичен: самый южный уезд Бессарабии, Измаильский, потерянный для румынских княжеств в результате Крымской войны, был вновь присоединен к России после Русско-турецкой войны37; таким образом, территории вдоль нижнего течения Дуная и Прута оказались за пределами действия первоначальных карантинных законов империи. Хотя коллега Ковалевского и не обнаружил признаков активной инфекции ни по одну сторону границы (более того, ближайшая румынская вспышка, в жудеце Прахова, находилась более чем в 160 километрах к юго-западу), были все основания полагать, что филлоксера там уже присутствовала. Недалеко от города Кантемир на Нижнем Пруте инспектор обнаружил большое скопление лоз, завезенных 15 годами ранее из питомников Румынии и Шампани. Комиссия продолжала уделять внимание Румынии и в 1885 году, когда Видгальм возглавил летнюю экспедицию в румынские винодельческие регионы, чтобы оценить угрозу трансграничного заражения38.

Внимание Ковалевского к западной границе было вызвано его опасением, что румынские садоводы были слишком подавлены филлоксерой, чтобы остановить ее распространение на северо-восток. Их предполагаемая беспомощность перед лицом болезни сильно контрастировала с превентивной мобилизацией России. Акцент на границе также отражал и другой, не столь привлекательный факт: ограниченные финансовые ресурсы обусловливали необходимость избирательной защиты. В 1884 году Комитет по изучению бессарабских виноградников был в состоянии обеспечить зарплату лишь для двух инспекторов, которым были поручены Херсонская и Бессарабская губернии целиком. В 1885‑м он смог нанять трех инспекторов. Следовательно, одной из основных форм взаимодействия между комитетом и вышестоящими органами власти были просьбы о деньгах39.

Несмотря на отсутствие конкретных данных об эффективности применения дисульфида углерода на бессарабских виноградниках, у себя дома Ковалевский опирался на мощные силы. В июне 1884 года в Императорском обществе сельского хозяйства Южной России выступил крымский помещик А. Н. Изнар, только что вернувшийся из Франции. Изнар не стал скрывать: ситуация во Франции была «безнадежной». «Радикальное истребление» филлоксеры химическими средствами (то есть дезинфекция почвы дисульфидом углерода) было не столь затратным, как прививка, но все же очень дорогим. Кроме того, в результате этой обработки – из‑за невозможности выборочного применения инсектицида к каждой лозе – часто погибали и предположительно здоровые растения. Тем не менее Изнар утверждал, что дисульфид углерода был лучшим средством, каким располагали французские садоводы для замедления филлоксеры, потому что прививка на американские подвои была «неосушествимой химерой», которая привела бы к разорению «виноградарей неосторожным увлечением их трудною задачею, для сомнительного разрешения которой потребуется не менее столетия»40. На VI губернском энтомологическом съезде в Одессе в 1886 году М. В. Неручев, бывший редактор уже закрытого к тому времени журнала «Русское сельское хозяйство», приправил свой отчет о поездке во Францию столь же скептическим отзывом об «американизации»: «Они рекламировали американскую лозу, превознося ее славу как единственного средства спасения <…>. Нам кажется трудно согласиться с тем»41.

Скепсис российских садоводов в отношении прививаний был вызван двумя причинами. Во-первых, российская винодельческая промышленность в течение многих лет пыталась противостоять сложившемуся среди отечественных потребителей мнению, что российские вина хуже импортных. Хотя Планшон продемонстрировал возможность выращивания европейских привоев на американских корневищах, в России и других странах на протяжении многих десятилетий сохранялись опасения, что в результате этого пострадает производство. Таким образом, отказ от американизации служил подтверждением чистоты русского вина по сравнению с иностранными конкурентами42.