История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

лозу, не привитую на американских сортах, нет никакого смысла, – писал в 1915 году один из членов Таврического и Екатеринославского губернского комитета виноградарства и виноделия, – так как непривитые виноградные кусты в течение 4–5 лет окончательно погибают от филоксеры»77. Хотя дисульфид углерода и продолжали использовать на Кавказе и в других местах против отдельных вспышек филлоксеры, он никогда не рассматривался как нечто большее, чем средство предотвращения распространения филлоксеры, да и в этом качестве был весьма сомнителен78. В таких местах, как Кутаиси, где почти каждая лоза была заражена, дисульфид углерода считался затеей и вовсе бессмысленной79. За исключением сталинского периода, когда на юге Украины и на Кавказе была возобновлена карантинная политика из‑за нехватки американских лоз, после 1895 года никто всерьез не сомневался в целесообразности прививки на американские подвои. Другого способа гарантировать долголетие виноградника попросту не было.

Несмотря на все неудачи, исторический вердикт радикальным мерам Ковалевского оказался в основном положительным. Советские историки высоко оценили попытки ученого примирить дарвинистскую теорию с практическими задачами по предотвращению филлоксеры, хотя и упустили детали того, как именно это было сделано. Провал радикальных мер они объясняли сопротивлением населения, которое трактовали как симптом капиталистического индивидуализма, жадности и нежелания объединиться для борьбы с общим врагом80. Беспокойство советских историков по поводу выдвинутого Ковалевским научного обоснования радикальных мер отражало реалии сталинского и хрущевского периодов. Начиная с 1930‑х годов любое обсуждение взглядов Ковалевского на межвидовую конкуренцию и ограничений, которые они накладывали на его понимание филлоксеры, неизбежно поднимало потенциально опасные вопросы о внутривидовой конкуренции, генетике и современном эволюционном синтезе, который тогда осуществлялся в западной биологии81.

Парадоксально, что советские историки, объясняя его роль в борьбе с филлоксерой, отказывали Ковалевскому в самой важной его идентичности – идентичности ученого. Они упустили тот факт, что провал радикальных мер был в основе своей научным и что корни его простирались далеко за пределы России – до дружбы Ковалевского с Марионом и их марсельских экспериментов с дисульфидом углерода. В эпидемии филлоксеры Ковалевский увидел очертания дарвиновской «борьбы за существование». Эта борьба между европейским виноградом и его американским собратом всегда была неравной из‑за эволюционного преимущества последнего. Поэтому прививка Планшона, которую Ковалевский был склонен публично отвергать как «традиционное» лечение и которую он часто сравнивал в нелицеприятной форме с обещаниями современной химии, никогда и не была жизнеспособной опцией: это было равносильно сознательному решению отказаться от погибающего европейского винограда. То, что Ковалевский в начале 1880‑х годов стал поддерживать радикальные меры, не было неожиданностью; в конце концов, многие ученые во Франции и Швейцарии возлагали подобные надежды на дисульфид углерода, хотя и в качестве паллиативной меры, но после конференции в Бордо в 1881 году их оптимизм стал ослабевать. Что было необычным, так это причины, по которым Ковалевский принял радикальные меры в качестве лечения и продолжал отстаивать их в конце 1880‑х, несмотря на подавляющее количество доказательств их бесполезности. Он считал, что, если мы хотим избежать вымирания Vitis vinifera, другого пути просто не существует. Так главный проводник радикальных мер из Марселя в Одессу превратил французскую паллиативную меру для больных лоз, которая в лучшем случае давала сомнительные результаты, в российское лекарство для эпидемии в целом, которое, как оказалось, не работает вовсе. В этой транснациональной генеалогии неудач акт пересечения заключался не просто в передаче технологии в Россию, но и в трансформации этой технологии.

Конечно, по причинам, которые Ковалевский не был способен понять (и которые не сможет до конца понять ни один ученый еще несколько десятилетий), его обоснование радикальных мер было ошибочным, и более чем десятилетняя работа по борьбе с филлоксерой кончилась ничем. Если отставить в сторону вопросы дарвинизма, то можно предположить, что русские ученые, такие как Ковалевский, пользовавшиеся огромным уважением в народе и часто противопоставлявшие себя мракобесному государству и расхожим разговорам об отсталости, были предрасположены к такого рода затяжным ошибкам, путая тщету с необходимостью из‑за убежденности в том, что современная наука знает ключ к разгадке. В случае с филлоксерой это убеждение оказалось для Ковалевского очень тяжелым бременем.

***

У столкновения России с филлоксерой был странный эпилог. Тля оставалась серьезной угрозой в Советском Союзе на протяжении 1960–1970‑х годов, когда крымский карантин наконец полностью провалился спустя почти столетие после его введения. В период с 1962 по 1976 год от филлоксеры в Крыму погибло 19 000 гектаров виноградников и еще 25 000 гектаров были заражены82. По бессарабским меркам XIX века это все еще было немного, но все же Крым с его престижными, некогда принадлежавшими короне виноградными хозяйствами, такими как Массандра и Новый Свет, никогда не культивировался так интенсивно, как Кавказ или долина реки Днестр. Агрономы-виноградари продолжали советовать дисульфид углерода для замедления распространения инфекции и пропагандировали новые соединения, такие как гексахлорбутадиен (C4Cl6), который, увы, был настолько же пестицидом, насколько и гербицидом. Но о замене погибших виноградников непривитыми лозами теперь даже не думали. Все знали, что это глупая затея.

В 1973 году Главное управление виноделия Украины начало получать письма от агронома по имени В. М. Пойченко. Он прославился как эксперт по филлоксере и соавтор авторитетного в Советском Союзе руководства по ее профилактике и лечению83. Пойченко утверждал, что нашел Святой Грааль – средство, предотвращающее заражение непривитых лоз. Он рассказывал в письмах, как обернул корни саженцев и черенков в «защитную, многослойную, долговечную оболочку» из стекловолокна, а в почву виноградника вокруг корней уже укоренившихся лоз ввел состав из стекловолокна и органической целлюлозы. Это, писал Пойченко, «перекрыло путь филлоксере к корням». Он представил свои результаты на научных собраниях в Симферополе и Ялте в 1974 году, где его коллеги сочли эту схему столь причудливой, что она даже «не требует какой-либо проверки». Не желая признавать поражение, Пойченко обратился в учреждения и к чиновникам более высокого уровня, заявив, что его научные результаты замалчиваются, а его права изобретателя (гарантированные статьями 40 и 47 советской конституции) нарушаются. Те, кому Пойченко направлял свои жалобы, часто пересылали их кому-нибудь еще, в результате чего к 1978 году о его выводах успели высказаться Киевский научно-исследовательский институт гигиены, Государственная инспекция по охране и рациональному использованию земель, Украинский комитет по охране природы, Всесоюзная академия сельскохозяйственных наук, Министерство пищевой промышленности СССР и даже первый секретарь ЦК компартии Украины Владимир Щербицкий. Их мнения были сплошь отрицательными, но по разным причинам – от опасений за безопасность продуктов питания и загрязнения почвы до подозрений в псевдонаучности. Кое-кого раздражало упорство Пойченко. Резюмируя общее мнение, Главное управление виноделия заявило, что не видит «оснований расходовать средства на исследование проблемы, которая не имеет перспективы для производства»84.

Донкихотская кампания Пойченко по убеждению начальства в успехе дела, уже заведшего в тупик многих других ученых в России и за рубежом, продолжалась до 1981 года, когда украинский Центральный комитет дал указание своему сельскохозяйственному отделу отказать Пойченко в просьбе назначить его директором еще не сформированной лаборатории, занимающейся филлоксерой85. Спустя 86 лет после того, как царские власти признали, что совершили ошибку, приняв рекомендации одного из самых влиятельных и уважаемых российских естествоиспытателей, советское правительство увидело в Пойченко если не безумца, то наивного научного идеалиста. Наука не предложила серебряной пули для филлоксеры, а это означало, что лекарство останется почти таким же старым, как и само европейское виноградарство. Выводы Пойченко так и не дождались проверки.

3. Аутентичность: вино и амбивалентность модерности

10 февраля 1902 года по приглашению Московского