История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

Несмотря на более значительное воздействие монополии на крестьян, богатые производители тоже не избежали порожденных ею сокращения спроса и снижения оптовых цен. В Бессарабии, как писал Кипен, крупные собственники, которые, как правило, выращивали французские сорта, обнаружили, что даже производство коньяка стало невыгодным, поскольку затраты на выращивание были сравнительно высокими. Аналогичным образом, проведенное в 1901 году исследование виноградарства на Южном берегу Крыма показало: владельцы имений страдают оттого, что монополия отдалила производителя от потребителя. Поскольку крымские производители больше не могли продавать вино напрямую потребителям, любители вина часто не имели представления о происхождении напитка и тем более о его производителе. Это было особенно губительно для Южного берега, где высокие цены на землю и рабочую силу не позволяли производителям конкурировать по цене с коллегами на Кавказе и в Бессарабии. В 1890‑х годах крымские производители, вдохновленные капризами виноделия в Бордо, где вино из знаменитого шато могло продаваться в десять раз дороже вина из соседних деревень, начали говорить о ценовой надбавке за терруар как о способе компенсации высоких производственных затрат. Теперь же они обнаружили, что винная монополия внесла в цепочку продаж такую степень анонимности, которая сделала терруар еще более непрозрачным, чем когда-либо23.

Илл. 3.2. Витрина для вина и коньяка, принадлежащая торговому дому Владимира Вишнякова, на Сельскохозяйственной, кустарной и промышленной выставке в Боровичах, 1894. Вишняков производил вино и коньяк в имении на Южном берегу Крыма, близ Алушты, и до введения алкогольной монополии продавал их напрямую потребителям в Москве и Санкт-Петербурге (Slavic and East European Collections, The New York Public Library, «Альбом Боровичской областной сельскохозяйственной, кустарной и промышленной выставки» (n. p., 1894))

Где-то на рубеже веков начала звучать идея созыва национального конгресса для разрешения кризиса, особенно в Бессарабии и Грузии, принявших на себя основную тяжесть разворачивающейся катастрофы. Прецедентов для такого начинания было предостаточно. Как отметил Джозеф Брэдли, хотя Россия едва ли была известна «своими объединительными порывами или общественными собраниями», за последние 50 лет царского правления было проведено более тысячи съездов различных ассоциаций24. Более того, подобные съезды, посвященные состоянию национального и регионального виноделия, уже прошли в Севастополе (1882), Тбилиси (1885), Кишиневе (1892) и Новороссийске (1899, 1900). Таким образом, за прошедшие годы российские виноделы доказали, что умеют говорить о вине в официальных кругах. Как признался с трибуны один из руководителей Московского съезда 1902 года, «когда идет вопрос о виноделии, то я могу говорить 12 часов без остановки»25.

Вся программа съезда вращалась вокруг двух фигур – князя Льва Голицына, самого знаменитого винодела России, и Василия Таирова, редактора «Вестника виноделия» и давно известной персоны в мире бессарабского виноделия. Хотя Голицын и Таиров, как все знали, были врагами – и факт этот на съезде резко подчеркивался, – они были единственными людьми с репутацией и политическими связями, способными обеспечить решение разворачивающегося кризиса по правительственным каналам. Более непохожую пару трудно себе представить. Родившийся в 1845 году в царской Польше, Голицын знал все преимущества аристократического происхождения и непомерного богатства, включая помещичье детство и многоязычное домашнее образование, напоминавшие о том, что описывал в «Пане Тадеуше» Адам Мицкевич. Получив диплом Парижского университета, Голицын сделал карьеру в Министерстве иностранных дел, российской адвокатуре и провинциальной политике. В 1878 году он купил 230 гектаров земли на холмах близ Судака, которые назвал Новым Светом, и начал выращивать виноград и изготовлять вино. Последнее он делал с таким размахом, что в 1891 году Александр III назначил его главным виноградарем южных владений короны – Абрау-Дюрсо, Массандры, Ливадии, Ай-Даниля и Судака. К началу века игристые вина Голицына из Абрау-Дюрсо и Нового Света, включая специальное «коронационное» кюве, были почти столь же желанны среди российских знатоков вина, как и более известные марки из Франции, Италии и Испании. Среди многочисленных наград Нового Света была медаль Гран-при, полученная на конкурсе в Бордо, совпавшем с Всемирной Парижской выставкой 1900 года. Победителем стало игристое вино урожая 1899 года, которое обошло многочисленные гран-крю из знаменитых шато. Спустя более чем столетие успех Голицына по-прежнему является непререкаемым достижением российского и советского виноделия и доказательством виноградарского потенциала северного побережья Черного моря, который остается по большей части нереализованным26.

Голицын олицетворял собой направление виноделия, выросшее из российского варианта того, что Норберт Элиас назвал «процессом цивилизации»27. Хотя первое знакомство России с виноделием произошло, вероятно, в XVII веке, когда персидские купцы посадили Vitis vinifera под Астраханью, более широкое потребление, а затем и производство вина стали частью восприятия Россией европейских культур и ценностей в постпетровское время28. Ко второй половине XIX века Россия ежегодно импортировала огромное количество вина из Франции, Италии, Испании, Португалии и Венгрии. Российский спрос на иностранное игристое вино был столь велик (почти миллион бутылок ежегодно в 1896–1900 годах), что французский производитель Анри Редерер открыл производство в одесском Ланжероне и привез туда своего chef de cave из Реймса для контроля за изготовлением игристого вина из базового, которое делали традиционные производители Редерера29. Таким образом, потребление европейского вина стало маркером социального статуса и идентичности в позднецарской России, как это было в Англии и Шотландии XVII века, где оно ассоциировалось с аристократической и королевской властью30. Повсеместное присутствие иностранных вин на столах российской элиты в конце XIX века способствовало развитию культуры ценительства и, в случае Голицына, решимости поднять уровень отечественного виноделия и развить вкус к отечественному вину, особенно среди растущего среднего класса, до европейских стандартов. Притом что Голицын носил одну из самых древних и известных аристократических фамилий в России, он, по преданию, говорил друзьям, что больше всего ценит титул «русский винодел»31.

Если Голицын репрезентировал собой элитарные, цивилизационные аспекты российского виноделия, то Таиров прослеживал свои корни в более эгалитарном, автохтонном и провинциальном направлении. Он родился в 1859 году в армянской деревне и годы своего становления провел в Ереване и Тифлисе, где вино было встроено в экономику и культуру коренных народов за много тысячелетий до российской аннексии. Получив дипломы Петровской земледельческой и лесной академии (позднее – Тимирязевской сельскохозяйственной академии) в Москве и энологического института в Клостернойбурге (Нижняя Австрия), Таиров работал в Висбадене и Монпелье, прежде чем основал «Вестник виноделия», важнейший источник новостей о зарождающейся российской винодельческой промышленности и средство распространения зарубежного опыта среди садоводов и виноградарей. Таиров прославился во время развернувшихся в 1880–1890‑х годах дебатов о филлоксере, за которыми он следил из своего родного Закавказья, выступая редким защитником прививок в стране, где уверенность в эффективности пестицидов сохранялась еще долгое время после их дискредитации во Франции. После того как главный французский сторонник использования пестицидов против филлоксеры, Антуан-Фортюне Марион, посетил Кавказ в 1893 году, Таиров обрушился на него с резкой критикой на страницах «Вестника виноделия»; он обвинял Мариона в том, что тот сознательно игнорирует успех привитых лоз во Франции. Будучи чиновником Министерства земледелия, Таиров курировал виноградарство в Измаиле (на российской стороне дельты Дуная) и Бессарабии. На той же Всемирной выставке, где игристое вино Голицына получило Гран-при, Таиров был награжден золотой медалью за вклад в винодельческую науку, а позднее был избран членом Международной комиссии по виноградарству в Париже. В 1902 году он разбил экспериментальный виноградник в Одессе, который станет одним из передовых