История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

комиссии, выпросивших несколько десятков тысяч рублей у правительства, делиться ими между собою и составлять таким образом крупную командировочную прибавку к своим постоянным окладам»63. Затем его пригласили высказать свои опасения по поводу радикальных мер на заседании Бессарабской филлоксерной комиссии. 26 октября 1887 года перед аудиторией, в которую входил Михаил Раевский, тогда – председатель Крымской филлоксерной комиссии и президент Императорского Российского общества садоводства, а в прошлом директор Департамента земледелия и сельской промышленности Министерства государственных имуществ, Линдеман заявил, что радикальные меры оказались совершенно неэффективными, что нет никаких научных данных, указывающих на возможность иного результата, и что ограничения на импорт оказались тщетными. Спустя шесть лет после того, как французские садоводы переключили свое внимание с пестицидов на прививки в Бордо, российский научный консенсус в отношении филлоксеры окончательно рухнул.

Между тем параметры дискуссии в России значительно отличались от французского опыта. Во-первых, никто не утверждал, что прививка является решением проблемы поражения виноградников. Напротив, целью Линдемана всегда была предполагаемая тирания филлоксерной комиссии. Он утверждал, что садоводам должно быть позволено самим решать, игнорировать ли болезни виноградников или бороться с ними, независимо от того, что для этого требуется – прививка или дисульфид углерода. По словам Леонарда, резюмировавшего позицию Линдемана на шестой сессии собрания 31 октября, филлоксера была не таким страшным врагом, «против которого нужны такие героические меры». Относительно убежденности в том, что между садоводом и насекомым возможен modus vivendi, взгляды Линдемана имели некоторое сходство с гипотезой вторичного эффекта Шарля Нодена, хотя он никогда не ставил под сомнение первенство филлоксеры по отношению к парше64. Аналогичным образом, Кристи и Леонард, основной претензией которых была политика комиссии по уничтожению зараженных виноградников до окончательного сбора урожая, попросили прекратить все проверки, пока работники собирают виноград. Леонард также возмутился утверждением Ковалевского о том, что недовольство землевладельцев «не имеет значения», поскольку якобы отражает их нежелание видеть дальше своих частных интересов65. Хотя выбор слов Ковалевским и правда был неудачным, неспособность учесть напряженность между интересами землевладельцев, чьи виноградники были заражены, и тех, чьи виноградники заражены не были, преследовала антифиллоксерную кампанию. Это стало одним из основных стимулов для пересмотра в начале XX века имперского закона о филлоксере, предлагавшего компенсацию землевладельцам, пожертвовавшим виноградниками ради общего блага66.

Во-вторых, хотя никто не выступал за прививку на американские подвои, в свете распространения филлоксеры на бессарабских виноградниках стало просто невозможно делать обратное – то есть доказывать эффективность радикальных мер. Проще говоря, болезнь распространялась быстрее, чем успевали выкорчевывать, сжигать и окуривать зараженные виноградники67. Но союзники Ковалевского подчеркивали разумность радикальных мер с учетом российских условий. По словам Раевского, филлоксера была самым опасным врагом, с которым столкнулось отечественное сельское хозяйство, но усилия по остановке ее распространения были затруднены тем, что «наше правительство пожалело средств, чтобы изучить свою задачу и сразу постановить борьбу на правильный путь». Между тем, несмотря на материальные трудности, эксперты уже дважды обсуждали антифиллоксерную политику России на Всероссийских съездах в Севастополе (1882) и Тбилиси (1885). Раевский также утверждал, что Линдеман трактовал многочисленные проблемы радикальных мер как бесполезность последних. Но, хотя карантин и не смог остановить распространение филлоксеры в Бессарабии и Грузии, он все же сработал в других местах, например в Алжире и Крыму. Внезапное повторное появление филлоксеры вблизи крымского села Петрово-Соловово в начале 1880‑х, то есть через несколько лет после того, как она, по общему мнению, была на полуострове побеждена, было связано со старой, не обнаруженной инфекцией, а не с проницаемыми барьерами карантина68.

После нескольких дней дебатов и заверений Ковалевского в том, что он будет более внимателен к проблемам землевладельцев, члены комиссии провели голосование. Шестнадцать из них поддержали продолжение радикальных мер и швейцарский метод; четверо – французскую модель паллиативного лечения. Комиссия также единогласно отклонила два конкурирующих предложения: разрешить распространение американских лоз среди желающих и, наоборот, еще более ужесточить ограничения на импорт американских лоз. Вместо этого, с перевесом в двенадцать голосов против восьми, комиссия решила создать полевую станцию для изучения того, какие американские лозы наиболее подходят для российского юга69.

Спор с участием Линдемана в 1887 году стал последним моментом публичного обсуждения радикальных мер против филлоксеры в Бессарабии и, возможно, последним моментом, когда они получили достаточную для их продолжения поддержку комиссии. Из-за опасностей, связанных с транспортировкой дисульфида углерода, его стоимость была велика, но не настолько, чтобы оправдать организацию отечественного производства химического вещества, имевшего лишь одно определенное применение70. К 1887 году было уже потрачено более 2 миллионов рублей, что составляло почти 2000 рублей на гектар обработанного виноградника. По одной из оценок, стоимость уничтожения и дезинфекции виноградника радикальным методом была примерно равна стоимости посадки и выращивания нового виноградника, хотя и на непривитых лозах, в течение четырех лет до первого жизнеспособного урожая71. До того как в начале XX века в Бессарабии начался спад эпидемии, погибло более 180 000 гектаров (1800 квадратных километров) виноградников, причем многие из них погибли во второй раз. Тот факт, что многие из этих повторных жертв можно было предотвратить – при незначительном увеличении затрат на неизбежные инвестиции в питомники для американских лоз, – сделал провал радикальных мер еще более очевидным.

В 1890 году Ковалевский получил должность в Санкт-Петербургском университете и отошел от повседневных дел Бессарабской филлоксерной комиссии. К тому времени слава о нем вышла за пределы виноградарского сообщества Бессарабии и достигла интеллектуальных кругов на севере. В конце 1880‑х – начале 1890‑х годов на борьбу с филлоксерой обратил внимание Лазарь Попов, писавший под псевдонимом Эльпе научную колонку для консервативной газеты Алексея Суворина «Новое время»72. Известный своим скепсисом в отношении теории селекции, Попов имел в виду скорее связь Ковалевского с Дарвином, нежели безуспешность радикальных мер, но критика его была весьма болезненной. В мае 1893 года, по пути в Кишинев, где он должен был встретиться с Марионом перед отправкой в совместную русско-французскую научную экспедицию на Кавказ, Ковалевский писал Мечникову, что критика действует на него удручающе:

Не знаю, как пойдут дела дальше, но уже по «Новому времени» вы видели, что наши приятели успели уже испортить первое впечатление. Постараюсь последний раз выяснить это дело, и тогда брошу эту филлоксеру, и больше мешаться в это дело не буду73.

Несмотря на уход Ковалевского, радикальные меры оставались официальной политикой до 1895 года, пока российское правительство, в соответствии с рекомендациями Всероссийской конференции по виноградарству в Санкт-Петербурге, не смирилось с неизбежным уничтожением непривитых лоз и не изменило функции филлоксерных комиссий в Одессе, Симферополе, Ростове-на-Дону и Тбилиси, сделав упор на прививки, развитие питомников и надзор за обязательной системой страхования виноградников для оплаты пересадки. К тому времени оппозиция радикальным мерам была настолько широкой, что многие из первоначальных критиков Ковалевского – например, Кристи, в имении которого в 1886 году было впервые подтверждено присутствие филлоксеры в Бессарабии, – выиграли выборы в общенациональную комиссию по борьбе с болезнью74. В результате последующее законодательство по борьбе с филлоксерой включало в себя многие из тех мер защиты, за которые давно ратовали садоводы, например механизм обжалования для тех, чьи виноградники были признаны зараженными75. К 1895 году стало очевидно, что радикальные меры были бесполезной затеей, «ложным путем», как выразился один критик76. «Теперь уже всем известно, что садить виноградную