История вина в стране царей и комиссаров - Стивен Биттнер

Во-вторых, затраты на прививку было трудно оправдать, учитывая экономические реалии виноградарства в Российской империи. За исключением нескольких высокостатусных коронных имений, таких как Абрау-Дюрсо, виноградарские предприятия, как правило, были очень небольшими: скромные землевладения, маленькие объемы производства, крайне низкая рентабельность. В 1882 году муниципальные чиновники Севастополя, надеясь стимулировать рост инвестиций в виноградарство на холмах, окружающих военно-морской порт, подсчитали стартовые затраты, предстоявшие начинающим виноградарям. Они обнаружили, что к тому времени, когда виноградник давал в свой четвертый сезон жизнеспособный урожай, садовод тратил 1959 рублей на десятину (примерно 1,1 гектара). Эта сумма включала в себя 1200 рублей на покупку лозы и не предполагала никаких затрат на финансирование. Стартовый кредит под 5% годовых увеличивал общие затраты после четвертого года до 2451 рубля на десятину. На этом этапе можно было ожидать, что первый урожай даст 983 литра (80 ведер) невыдержанного бочкового вина на десятину, которое будет стоить 240 рублей (при относительно оптимистичной цене 3 рубля за ведро). Через четыре года общая прибыль от виноградарства в Севастополе составляла незавидные 10%43. Три года спустя, согласно другой оценке, общие затраты на посадку нового виноградника на Южном берегу Крыма составляли после четвертого года 4442 рубля за десятину44.

В своем докладе на энтомологическом съезде 1886 года Неручев указал, что бессарабские виноградари, чьи вина по сравнению с крымскими продавались с большой скидкой, смогли получить небольшую прибыль или выйти на безубыточность только за счет игнорирования дорогостоящих современных методов выращивания. Обрезка во время покоя, пасынкование по весне, перекрестное опыление и тщательная защита от морозов могли поднимать затраты на производство выше доходов. Каждая десятина зрелых бессарабских лоз в среднем давала чуть больше 5000 литров вина, за которые можно было выручить 75 рублей. Затраты на модернизированное выращивание винограда могли превышать эту сумму более чем вдвое45. Хотя цифры Неручева были искажены характерным для виноделия парадоксом маргинальных почв (вина из наименее продуктивных регионов, таких как Аккерманский уезд в устье Днестра, часто стоили вдвое дороже, чем вина из более плодородных районов), оптовый переход на привитые лозы был для большинства виноградарей экономически нецелесообразен.

Ковалевский знал об экономических трудностях, связанных с пересадкой на американские подвои, как и об опасениях садоводов по поводу снижения качества. Однако основные причины его сопротивления прививкам заключались не в этом. После его возвращения из Вильфранш-сюр-Мера в 1882 году роль Ковалевского в борьбе с филлоксерой имела главным образом административный и посольский характер. По крайней мере раз в месяц он председательствовал на заседаниях комиссии, где планировал радикальные меры, сделавшие его в итоге непопулярным среди садоводов. Делился новостями антифиллоксерной кампании с неспециализированной прессой в Одессе, Кишиневе и т. д. и сам иногда писал статьи. А летние месяцы нередко проводил в поездках по винодельческим регионам в стране и за рубежом, посещая земства и другие местные учреждения, чтобы встретиться с землевладельцами и крестьянами, чьи средства к существованию были поставлены на карту. Одна из таких поездок в 1887 году привела его сначала в Кишинев, затем в Плоешти, столицу жудеца Прахова в Румынии, затем в школу ампелографии в Будапеште, где изучали американские лозы, и, наконец, в питомник американских лоз в Клостернойбурге, что недалеко от Вены46.

Результат был парадоксальный. Хотя работа Ковалевского в Бессарабской филлоксерной комиссии больше не была научной, его пропаганда радикальных мер и враждебность к прививкам обусловливались как его идентичностью ученого и предполагаемым ею позитивистским мировоззрением, так и исследованиями в области сравнительной эмбриологии, коими он был известен. Первое проявилось в виде культурного предубеждения против прививок, которое Джеймс Скотт в другом контексте назвал «ненаучным презрением к практическому знанию»47. Подобно другим членам Бессарабской филлоксерной комиссии, Ковалевский часто представлял прививки Планшона как «традиционное» лечение. Эта трактовка не была совсем уж несправедливой. Римляне в совершенстве освоили прививку винограда по меньшей мере двумя тысячелетиями ранее, во II веке до н. э., когда Катон описал ее в книге «De agri cultura» («О земледелии»)48. Чего не скажешь о дисульфиде углерода, который, конечно, был новинкой. Он производился во Франции на современном заводе и вводился машинным способом – с помощью подпочвенного инжектора. Для Ковалевского и многих других дисульфид углерода стал признаком новой эры в сельском хозяйстве, когда современной химией решаются древние проблемы бесплодия почвы и моровой язвы.

Еще большую роль сыграло то, что Ковалевский рассматривал филлоксеру в свете дарвинистской теории селекции и собственных исследований в области сравнительной эмбриологии. В мае 1891 года, раскритикованный в прессе за безуспешность его радикальных мер, он написал Мечникову письмо, в котором объяснил свое сопротивление «традиционному» лечению Планшона, об успехе которого трубили во Франции. «…филлоксерный вопрос, вопрос о мильдиу и даже о старом Oidium – всех болезнях, завезенных нам из Америки при ввозе американских лоз, мне кажется, все соединяются в один общий вопрос борьбы за существование европейского сорта Vitis vinifera с американскими сортами винограда, которые теснят наш европейский сорт». По мнению Ковалевского, эта борьба началась, когда «переселенцы в Америку» попытались культивировать европейский виноград на американской земле. Их усилия сводились на нет болезнями, которых они не могли объяснить. Борьба продолжилась в 1830–1840‑х годах, когда «какие-то любители» завезли в Европу изабеллу (Vitis labrusca), а вместе с ней и мильдиу. Поскольку изабелла была невосприимчива к передаваемому ею заболеванию, она вскоре вытеснила европейский виноград в регионах, пораженных мильдиу, например на восточном побережье Черного моря. Со временем, по мере того как все больше садоводов заменяли свои виноградники на новые, пораженные мильдиу, появилась и филлоксера. Более того, Ковалевский опасался, что филлоксера – это еще не конец натиска. Он, вероятно, имел в виду крайне разрушительное грибковое заболевание под названием черная гниль, которое в середине 1880‑х годов было невольно завезено во Францию из восточной части США на устойчивых к филлоксере корневищах. Тем самым, болезни стали «пособниками американских сортов»: они «очистили почву для американского винограда и после первой паники заставили французов искать мира с американской лозой» и предоставить ей «право гражданства».

Мы, разные филлоксерные учреждения, американисты и радикалисты, принимаем тоже участие в этой борьбе растительных видов и становимся союзниками или американских лоз и филлоксеры в ее походе против европейской лозы, или защитниками этой последней. Кто одержит победу, еще не известно, но Vitis vinifera находится в ужасной опасности.

<…> Как европейцы отравляют дикие племена оспой и водкой, так и американские сорта отравляют Vitis vinifera своими болезнями и очищают себе дорогу49.

Указанная Ковалевским связь филлоксеры с «борьбой за существование» между европейским и американским виноградом отражает характерный для России вариант теории отбора: конфликт, стимулирующий биологические изменения, происходит на межвидовом, а не на внутривидовом уровне. Питер Боулер показал: когда в Европе рубежа веков существовал широкий научный консенсус относительно того, что жизнь развивалась в течение многих эонов, точного механизма биологических изменений практически не существовало. Мнение Дарвина о том, что естественный отбор является причиной адаптации и видообразования, не было широко принято, пока в начале XX века оно не было синтезировано с законами наследственности Менделя50. Более того, среди российских естествоиспытателей теория отбора Дарвина вызывала большой скептицизм, в частности из‑за ее явного мальтузианства51. Отказ Дарвина от гармоничного и сбалансированного взгляда на природу в пользу неотъемлемости давления на популяцию и внутривидовой конкуренции за ограниченные ресурсы показался многим российским наблюдателям выражением британского экономического либерализма, а не естественного права. Как утверждает Дэниел