Коротая время - Уильям Эрхарт

– Да, мы им рассказали, – рассмеялся я. – Я чувствовал себя Хамфри Богартом, обвинённом в нападении.33

– Билл! – произнесла Пэм.

– Ну, всё прошло довольно напряжённо. Их не привела в восторг эта идея.

– Билл был прекрасен, – сказала Пэм, обратившись к Фэй. – Он обвёл их вокруг пальца.

Я посмотрел на свой мизинец, медленно качая головой и крутя рукой туда-сюда как художник, изучающий некий предмет, прежде чем начать рисовать. Пэм сердито посмотрела на меня.

– А что твои родители, Билл? – спросила Фэй.

– Я свободный двадцатиоднолетний мужчина, – рассмеялся я. – Мне больше не нужно спрашивать разрешения у родителей. Я просто говорю им, что собираюсь сделать то-то и то-то. – Я не сказал Фэй – и не сказал Пэм, – что ещё не сообщал своим родителям о свадьбе.

– Хорошо провели время в Вермонте? – спросила Фэй.

Я нервно заёрзал на кровати и ничего не ответил. Пэм кивнула и сказала:

– Было неплохо.

Я обнял Пэм за плечи и слегка качнул её.

– Всё в порядке, малыш, – тихонько произнёс я.

Мы немного поболтали о рождественских каникулах Фэй. Затем каким-то образом перешли к обсуждению предстоящего суда над Уильямом Келли, армейским лейтенантом, обвиняемом в убийстве от 22 до 108 невооружённых гражданских – или больше; никто не знал точно – во вьетнамской деревне Майлай около двух лет назад. Я видел, что разговор сворачивает в эту сторону, но не мог придумать, как замять его. В последнее время бойня в Майлай пополнила список заезженных вопросов, которые мне задавали знакомые и незнакомые люди.

– Я думаю, это просто ужасно, – с отвращением сказала Фэй. – Они должны засунуть его в тюрьму и выбросить ключ. Его должны посадить на электрический стул.

– Всё не так просто, Фэй, – сказал я, не желая вдаваться в подробности. – Этот человек – обычный козёл отпущения. Не пойми меня неправильно, – быстро добавил я, когда лицо Фэй неодобрительно нахмурилось. – Я не оправдываю то, что он сделал. Но именно так мы поступали там: рвали и метали – всегда в таком порядке. Это было рутинное дело.

– Хладнокровное убийство было рутиной? – саркастически спросила Фэй.

– Ну, не в таком масштабе, – медленно ответил я, стараясь тщательно подбирать слова, – но так или иначе это происходило каждый день. Ты идёшь по деревне, тебе на пути попадаются люди, ты пускаешь их в расход. – Фэй и Пэм уставились на меня одновременно с отвращением и интересом. – Послушайте, вы не понимаете, каково это. Там тебя пытаются убить каждую минуту каждого дня и каждой ночи. А ты даже не можешь их увидеть. Не можешь обнаружить. Они как призраки. Эй, это вам не Вторая мировая: тут мы, на другой стороне они и между нами линия фронта. Они не ходят с неоновыми вывесками «Эй, я – ВК!» Они – партизаны. Они выглядят как все остальные, носят ту же одежду, работают в полях; любой, кого ты видишь перед собой, может быть ВК, а любой, кого ты не видишь, вероятно, и есть ВК. Женщины, дети – кто угодно. Чёрт, Фэй, за первые восемь месяцев во Вьетнаме я видел, наверное, не больше дюжины вооружённых партизан. Но мы несли потери каждый день, день за днём. Ты идёшь в патруле, бредёшь и тут – херак! Твой товарищ лежит на земле без ног, лежит как груда мяса, а вокруг никого, чтобы пальнуть в ответ. Никого, кроме «фермера Джонса» на рисовом поле с его буйволом – стоит так близко к мине, что, наверное, оглох, – но даже не смотрит в нашу сторону. Он не наступает на мину. Понимаете, он не мог не знать, что она там. Но разве он предупреждает нас? Хрен там. Вероятно, он и установил её – он или его жена, или дочь. И ты проходишь через эту миккимаусовскую рутину каждый день, изо дня в день: одинаковые патрули, одинаковые деревушки, одинаковые люди с пустыми лицами. Единственное, что меняется, это имя того, кому не повезёт. И каждый день ты просыпаешься с мыслью, что сегодня это будешь ты. Вы даже представить себе не можете, что делается с вашей головой через какое-то время. Это лишает рассудка. А потом в один прекрасный день ты понимаешь, что можешь мочить гражданских, и никто тебя за это не накажет. Господи, да за это повышают и дают медали. И как только ты это понимаешь, больше тебя ничто не сдерживает. В следующий раз, когда какой-нибудь морпех наступит на мину, «фермер Джонс» тут же превратится в швейцарский сыр: один вьетконговский партизан убит в бою. Может, партизан, а, может, нет, но как только он умирает, тут же им становится без всяких вопросов.

Сначала девушки ничего не сказали. Затем Пэм спросила:

– Ты делал что-то подобное?

– Да.

– Это ужасно, – сказала она.

– Эй, попробуй задуматься об этом, когда твой товарищ лежит с кишками наружу, как свинья в лавке мясника. – Пэм выглядела будто её вот-вот стошнит. – Послушай, я этим не горжусь. Я определённо не собирался этим заниматься. То же самое и с Келли. Никто здесь не представляет, каково это. Они посылают своих детей воевать в немыслимой войне, а потом ждут, что ты будешь вести себя, как Джи-Ай Джо34 – раздавать конфеты детям. – У меня скрутило желудок, когда я подумал о Чане, которого часто угощал конфетами, и о ребёнке в Хойане, который пытался угостить меня гранатой. – «Эй, Джо, эй, Джо, у тебя есть жвачка?» Но не это угнетает меня в деле Келли. Фишка в том, что военное начальство чертовски хорошо знает о происходящем. Командир роты Келли послал его в то селение для «подсчёта» потерь противника. Его босс приказал ему. Его босс… который сидит на прямой линии с Пентагоном. Единственное, что не так с Майлай, это то, что история попала в прессу. Теперь все генералы и политики хором дают заднюю: «Шок! Ужас!» – и готовы вздёрнуть задницу Келли, чтобы отвести удар от своей. Вот увидите: все, кроме Келли, останутся безнаказанными.

– Всё равно они не должны просто так отпускать его, – настаивала Фэй.

– Может быть, – сказал я. – Я просто постоянно думаю: «Если бы не милость Божья…»

– Ты бы сделал то же, что и