Коротая время - Уильям Эрхарт

И я получил свой приказ, или думал, что получил: Силы морской пехоты Тихоокеанского флота – именно так было указано в приказе, когда я впервые отправился за океан. Поэтому, покинув Америку в июне 1968-го, я предположил, что отправлюсь во Вьетнам. Но СМПТФ включали в себя не только подразделения морской пехоты во Вьетнаме, но также другие подразделения по всей западной части Тихого океана, включая Окинаву в Японии и Филиппины. И когда я добрался до центра обработки данных на Окинаве, я обнаружил, что прикомандирован к 15-ой авиагруппе на авиабазе морской пехоты Ивакуни в Японии.

Я был в ярости. Я запрашивал приказ специально на Вьетнам. Мне даже в голову не приходило, что меня могут отправить куда-то, кроме Вьетнама. Чёрт возьми, в те дни всех посылали во Вьетнам. Весь смысл моего запроса – помимо простого отъезда из Америки – был в том, чтобы поставить на кон жизнь против денег, которые я мог заработать. Во Вьетнаме платили шестьдесят пять долларов «боевых» в месяц поверх жалованья, и ты мог откладывать почти всё, что зарабатывал, потому что в этом захолустье редко выпадала возможность потратить деньги.

В Японии меня не могли убить, и я не мог получать дополнительные «боевые» деньги, но был миллион способов потратить то, что я зарабатывал. Кроме того, мой запрос на перевод из авиакрыла назад в пехоту, где я уже имел звание и знал свою работу, чувствуя себя как рыба в воде, также был проигнорирован. Поэтому первое, что я сделал, явившись на службу в АГМП-15, это вцепился в старшину и объяснил, что хочу уйти из авиакрыла и вернуться во Вьетнам.

Он сказал, что ничего не может сделать, чтобы выдернуть меня из авиакрыла. Давным-давно, когда я был рядовым первого класса, только что пройдя тренировочный лагерь, я провёл два месяца в вертолётной эскадрильи в Нью-Ривер, Северная Каролина, и получил небольшой номер к имени, обозначающий принадлежность к воздушной разведке, а не наземной. В звании РПК не имеет большого значения 0221 ты или 0231, так как ты все равно ничего не знаешь, поэтому, когда несколько месяцев спустя я попросился во Вьетнам, то оказался в пехотном батальоне. Но за все тринадцать месяцев никто не удосужился сменить номер моей военно-профессиональной специальности с воздушной разведки на наземную. И вот, о чудо, когда я покинул Вьетнам, то снова оказался в авиакрыле, поскольку люди, которые делают назначения для сержантского состава и выше, не читают в личных делах ничего, кроме этих долбаных четырёх циферок ВПС. «Такие дела», – сказал старшина.

Но он добавил, что мог бы перевести меня в одну из авиагрупп, размещённых на Окинаве, VMGR-152, в эскадрилью транспортных самолётов и авиазаправщиков С-130 «Геркулес». У эскадрильи есть подстанция в Дананге, объяснил он, поскольку её основной задачей была перевозка грузов между Окинавой и Вьетнамом. Возможно, мне удастся получить назначение на подстанцию. Через неделю я вернулся на Окинаву и присоединился к VMGR-152.

Но когда я доложился в эскадрилье на Футеме, Окинава, и рассказал о своих намерениях, они сказали, что это невозможно. В эскадрилье уже был один разведчик на подстанции, и до возвращения в Штаты ему оставалось ещё девять месяцев. Кроме того, им не нужно было два разведчика, поэтому меня отправили в административное отделение.

У меня немедленно развился тяжёлый случай апоплексии. Воевавший сержант пехоты, печатающий корреспонденцию и надзирающий за писарями? И Окинава была одним из худших мест службы в мире: американская укреплённая база посреди океана, упакованная от края до края американскими военными объектами и американскими военнослужащими, барами, военной полицией и проститутками, которые никогда не занимались этим по любви или ради удовольствия.

Я немедленно запросил перевод из VMGR-152. Старшина эскадрильи сказал, что я должен подать письменный запрос офицеру управления, который, так уж случилось, был моим боссом. Так что я напечатал запрос и отдал его лейтенанту Лэйну. И дальше этого дело не пошло. Он пролежал нетронутым в столе лейтенанта три недели. У помощника Лэйна было две извилины в голове, и Лэйн знал это, поэтому не собирался отпускать меня.

Наконец я не выдержал. Как-то вечером после работы в офисе остались только я и заместитель командира эскадрильи, подполковник Симс. Я достал свой запрос о переводе из стола Лэйна, постучал в дверь подполковника и спросил, нельзя ли с ним поговорить. Я протянул ему документ и попросил прочитать.

– Знаешь, – сказал он, закончив читать, – можно нажить себе неприятности, если вот так нарушать субординацию. – Он имел в виду, что я пришёл сразу к нему.

– Я знаю, сэр, – ответил я. – Возможно, это даст вам некоторое понимание того, насколько сильно я хочу перевестись. Кроме того, я пытался пройти по инстанциям. Взгляните на дату, сэр. Запрос лежит в столе лейтенанта со дня моего прибытия и пролежит до скончания времён, если я буду следовать процедуре.

Подполковник ничего не сказал. Он встал, вышел из кабинета и вернулся с моим личным делом и двумя чашками кофе. Некоторое время он изучал моё дело, а затем поднял голову и сказал:

– У тебя впечатляющий послужной список. «Пурпурное сердце», благодарность президента, награда за участие в боевых действиях. Дослужился до сержанта за двадцать один месяц. Сынок, ты выполнил свой долг. Никто не в праве требовать от тебя большего. Тебе осталось десять месяцев. Почему бы тебе просто не отсидеть свой срок и отправиться домой? У тебя вся жизнь впереди.

Я не стал объяснять подполковнику, каково это вернуться домой и узнать, что твои друзья детства вдруг отдалились от тебя и у тебя больше нет девушки, улицы кишат недовольными людьми, а бары заполнены теми, кому всё равно. Каково это ехать по Вашингтон-Белтвэй в пятницу вечером в начале апреля, когда Мартин Лютер Кинг-младший лежит мёртвый, купол Капитолия вырисовывается на фоне пламени горящего города, а Саймон и Гарфункель поют по радио: «На кого ты нас оставил, Джо Димаджио36?» Я не стал объяснять, что на самом деле вся моя жизнь не впереди, а, скорее, осталась позади, изувеченная и разбросанная, как тела вьетнамцев, которых я оставил изувеченными и разбросанными среди зелёных рисовых побегов. Что я не могу придумать ни одной веской причины для всего этого, что у меня больше нет дома, куда можно вернуться, и если меня убьют во Вьетнаме, то пусть будет так –