Сказ о Владе-вороне - Светлана Алексеевна Кузнецова

пускайте ко мне более! – гаркнул так, что у стражника и его товарища рты раскрылись от изумления. Если висели у тех на языке слова о невозможности пленнику подобные наказы отдавать, то там они и остались. Влад же за ручку ухватил да дверь затворил с хлопком, от которого, казалось, весь терем подпрыгнул.

* * *

…Волхв Златоуст явился к нему, когда за окнами совсем стемнело, а домочадцы почивать улеглись. Скользнул в горницу без опаски, рядом на лавку присел, даже не поздоровавшись, и сразу спросил:

– А скажи мне, вещий, скоро ли князь наш веру отцов и прадедов предаст, как и богов исконных?

– Скоро, волхв, – ответил ему Влад. – Князь думает, вера чужая силу и власть ему даст. Ошибается, только хуже сделает.

Златоуст губу пожевал да волосами тряхнул.

– Готовься, – предупредил Влад, – очень скоро и на тебя, и на таких, как ты, начнутся самые настоящие гонения. Многие слова значение свое поменяют. Уродами худших из людей величать примутся; кощунами – тех, кто кривду бает. Калик перехожих – ущербными калеками. Зла я вам, волхвам, ни одному не желаю, потому уходите поскорее из стольного града, не дожидайтесь, пока князь киевлян в реку загонит да насильно крестит. – Говорил он сейчас искренне. Хоть и помышлял против него Златоуст, а в сравнении и с Забавой, и с князем являлся своим, русским, единоверцем и побратимом по духу.

– Ясно, вещий. Спасибо…

Помолчали. Златоуст уходить не собирался, все больше о своем раздумывал.

– Чего я в голову не возьму, – признался Влад, – отчего Владимир все никак не успокоится и за властью своей гоняется?

– Видать, плохо волхва слушал, – проворчал Златоуст и тотчас поправился: – А может, и запретил уже князь упоминать о своем происхождении, когда тебя учить принялись… не помню. Сам Владимир сидел прежде в Новгороде, вот оттуда все его напасти и гнилое нутро. Новгород-то – город непростой, там с князьями разговор короткий, чуть что не так – новгородцы их вмиг за ворота вышвыривают, – усмехнулся он. – Хотя… все еще ранее началось, Влад. Поскольку Владимир – сын-то княжеский, но от ключницы. Его до сих пор многие безродным кличут, хотя по большей части не в лоб и даже не в спину, а тихо за глаза. Братья его старшие, законные, все сгинули, последнего убили именно из-за Владимира: он Киев захватил и осел в нем. Потому за положение свое трясется, словно лист осиновый, заговоров боится и все думает, как бы власть укрепить.

– А ты ему и рад помочь, – укорил Влад.

– Не было б меня, византийцы еще раньше в стольный град лапы бы запустили. Все ведь не с Владимира началось, еще Ольга крестилась, чтобы поддержкой вражьих колдунов заручиться и месть учудить над древлянскими волхвами, мужа ее, князя Игоря, убившими. Не послушала она наказа Олегова, а тот ведь многих предупреждал еще в те времена, когда щит свой к воротам Царьграда приколачивал: не верить клеветникам византийским, держаться за веру свою. Лишь князь да его лизоблюды горлодерствуют, будто молится Русь различным богам и только глянь – племена друг на друга войной пойдут. Как боги наши в Прави сидят, а Кощей над Навью царствует, так и мы здесь если и привечаем кого пуще остальных, так не ставя иных богов в пику этому, потому как вместе они и друг с дружкой не ратятся. Хотя чего это я? – спросил самого себя Златоуст. – Тебе о том много лучше моего ведомо.

– Ведомо, волхв, – вздохнул Влад. – Ждут нас времена темные, сваржьей ночью зовущиеся.

– Боги хоть не отвернутся, и то хлеб, – ответил Златоуст. – А Кощей о чем говорит? Хоть войной не пойдет больше?

– А он собирался? – спросил Влад, подпустив в голос удивления.

– А то. Пытался сесть князем в Киеве. Или ты совсем меня за дурака держишь? Как там? Меня еще не прокляли?

– Больше не собирается, – сказал Влад, отвернувшись и пропустив прочие вопросы мимо ушей. Да и не хотел Златоуст знать ответ, прекрасно догадываясь о том, что в Нави его и уважают, и зла не держат.

Могуч и силен волхв княжий, многое ведал и предчувствовал, еще больше мог. Захотел бы, добил. Только не веяло от него сейчас никакой враждебностью. Пожалуй, Влад был даже благодарен ему: и за то, что пришел, и за случившееся во время праздника совершеннолетия. Ведь именно Златоуст направил его к Кощею и подтолкнул к пониманию собственной сути.

– Это хорошо, – одобрил Златоуст. – У царя Навского свое владение имеется, пределы, которые беречь требуется, и враги, о каких забывать не следует. Не должен он отвлекаться на Явь во времена невзгоды великой. Ну а мы здесь знания сохраним и совсем уж погани развернуться не позволим.

– Кощей говорил, дух русский сильнее окажется, сам извратит-перевернет дрянь иноземную. Будут потомки и далее Сварога и Рода чествовать, пусть и ходить в чужеродного бога храмы.

– Быть посему, – откликнулся Златоуст. – Ты сам-то как, Влад-Ворон?

– Жить буду, хотя князь надеется, что недолго, – ответил Влад, усмехнувшись невесело. – Да и Забава теперь на то уповает.

– Да уж, девку дурную ты знатно против себя настроил, сильнее только Моревна невзлюбила Кощея. О том, как ты выгнал ее, нынче терем гудит, словно улей пчелиный.

– Не мог я иначе.

– А по-другому действительно никак: сердцу не прикажешь и насильно мил не будешь.

Задумались. Помолчали. Каждый о своем размышлял, а потом Златоуст в окно взглянул, с лавки поднялся и сказал:

– Идем, Влад-Ворон, самое время. Влад удивился, однако подробностей выспрашивать не стал, направился вслед за волхвом: сначала до двери, затем за нее. На полу вповалку лежали стражники и храпели так, что странно было, почему сюда не сбежалось полтерема.

Челядинец один нашелся – выскочил из-за угла, когда Влад и Златоуст аккурат к нему подошли, – рот разинул, заорать собрался. Волхв оказался проворнее: кошель распустил, щепотку трав сушеных достал и мужику в лицо бросил. Тотчас покачнулся тот и осел у стены. И пары ударов сердца не прошло – раздался храп богатырский.

– До утренней зорьки проспит, – сказал Златоуст, – а опосля ничего помнить не будет, даже зачем сюда шел.

Влад кивнул.

– Я из Киева вывести тебя не сумею, из терема только, – предупредил волхв.

– Мне большего и не нужно.

– Ну да, ну да, – пофыркал тот.

Больше им никто не встретился. Златоуст дверь отворил в ночь глухую, пожелал удачи, а Влад на прощание отдал ему черное перышко и наказал:

– Коли случится беда, брось его в огонь или в воду, да хоть просто перед собой, не жалея. Я тотчас прибуду: помогу,