Сказ о Владе-вороне - Светлана Алексеевна Кузнецова

Удивительно, но проснулся он полностью здоровым и отдохнувшим, ни следа усталости и ночных мытарств не ощущая, только в сердце засела ледяная игла. Влад наскоро умылся, волосы, как сумел, расчесал, подивился пару, изо рта вырывавшемуся при дыхании (сам-то по-прежнему не чувствовал холода).

Лиса, шмыгнув на поляну, куропатку притащила и положила к ногам, зыркнула рыжим глазом и уже убежать хотела, но Влад ее остановил, произнеся:

– Сядь рядом со мной, кормилица, отведай свое же подношение. Видать, нечасто тебя мясом жареным потчуют?

Как досказал, вспыхнул самочинно недалече от них костер колдовской, и не понять: то ли Влад его вызвал словами своими, то ли Леший расстарался, то ли вообще что-то неизведанное произошло. Влад куропатку взял, быстро приготовил и с лисой поделился.

Откушали. Лиса клубком свернулась, голову на лапы положила, а нос длинный кончиком хвоста укрыла, но глаз не сомкнула – наблюдала пристально. Влад же пух и перья отдал ветру – зачем-то те ему понадобились, а кости и все от куропатки оставшееся закопал в сырую землю. Поднялся он, поклонился низко на все четыре стороны, молвив:

– Спасибо тебе, дедушка, за хлеб-соль и разговор вразумительный. Пора мне.

– Погоди, – хмыкнул Леший, вместе со своим пнем возникнув из-под земли. – Сокол мой ясный.

Влад потрясенно воззрился на него, бровь выгнув совсем как Кощей, когда желал показать удивление. Подобного обращения он точно не ожидал, а от Лешего – особенно. Тот же, оценив оторопелый вид, зашелся свистом, уханьем совиным да хохотом.

– Видел бы ты себя сейчас, птица вещая! – насмехался он, но Влад так и не разгневался. – Впрочем, то и хорошо.

– Это еще почему?

– Запомнишь крепче! – сказал Леший и посерьезнел. – Коли действительно беда приключится, возвращайся тотчас ко мне. Две головы всяко лучше одной, пусть я и старик дремучий, а ты птенец, едва оперившийся. Не лезь сразу из огня да в полымя: тем самым ни себе, ни ему не поможешь, лишь погубишь все окончательно.

– И я пригожусь, службу сослужу, – молвила лиса человеческим голосом. – Ты меня накормил, поблагодарил.

– Быть посему.

Каркнул Влад, подпрыгнул, птицей обернулся, крылья раскрыл и направился в Навь. На душе больно неспокойно сделалось, и чем дальше летел, тем больше тревога усиливалась. Внизу заповедный лес простирался, но смурной какой-то, будто в ожидании застывший, причем отнюдь не чего-то хорошего. Прочие птицы не появлялись, ветерок игривый перышки мелкие не трепал на загривке, а небо словно купалось в хмари серой: вроде и утро ясное, а какое-то совсем не такое, как обычно.

Наконец небосвод бледно-голубой, болезненный, чернотой сменился. Влад выдохнул с облегчением, да рано. Ударила прямо перед ним ветвистая молния – он аж с крыла сбился, глянул вверх и каркнул от неожиданности. Ни одной звездочки не сияло, зато луна горела, словно возомнив себя солнцем, – огромная, белая, с яркими темными пятнами. Плохая луна, не сулящая ничего хорошего. А вокруг, хоть никаких туч и в помине не было, полыхали молнии.

Страшно! Жутко! Только знал Влад, что ни одна не попадет. По первости он еще шарахался от ветвей огненных, а потом успокоился и полетел, их не замечая. Хрустальный дворец сиял, взор привлекая, а пуще него светилось в самой верхней башенке оконце с настежь распахнутыми ставнями. Ждал его Кощей! По-прежнему ждал.

Влад в окно влетел, человеком обернулся и тотчас понял, что один. Нет здесь хозяина, и где он ходил – неясно. Но кто-то же должен знать? А хотя бы то чудо-юдо, которое единожды Влад уже видел.

Оббегал он дворец, как во сне, сверху донизу и обратно – никого не нашел, а как умаялся, на скамью в одной из горниц присел.

«А ведь во сне все так же случилось», – подумал Влад и молвил:

– Жаль, Кощей меня видеть совсем не хочет!

Ожидал он голоса, который расскажет об оконце в башне, однако не дождался. Дворец вдруг вздрогнул и зазвенел, а затем загудел низко-низко, на грани слышимости. Бросился Влад к окну, а там черный небосвод белым запылал от света огня небесного, и вроде бы рваная полоса по нему прошла.

Влад моргнул пару раз и понял, что это действительно разрыв или овраг, и некто в него проникнуть пробует, но как ни пытался, а разглядеть подробностей не сумел. То ему мерещились огромные руки – изящные и красивые, с длинными пальцами, но не как у Кощея, слишком уж холеные, женственные, – то чудо-юда отвратительные лезли. И хотелось чем-нибудь помочь, а боялся хуже сделать и защиту порушить, потому только стоял и смотрел. А затем, как закончилось все, снова опустился на скамью и надолго задумался.

Леший сказал, Кощей тропы заповедные путал и защиту устанавливал. Навью защиту – в том теперь и сомневаться не приходилось. А зачем? Видать, собрался покинуть царство свое и не хотел по возвращении обнаружить над ним нового хозяина.

Тут и слова Златоуста в памяти всплыли – о пределах, которые Кощей хранит, и врагах, против него замышляющих. Ведь ясно, не про князя он говорил, да и вообще не про Явь. Тогда о ком? Влад в точности знал: боги Прави никогда против Кощея ничего не делали. Кто же станет пилить сук, на котором сидит? Кощей – один из них, недаром волхвы его Чернобогом кликали. Еще и хранитель: дуб мокрецкий бережет, источниками живой и мертвой воды ведает и много чем еще. Сам же – чародей и чудодей великий. К тому же небесный огонь всецело Перуну подчинялся, не смог бы Кощей свою защиту на молниях построить, если бы Громовержец не дал на то согласия.

«Да и не припомню я, чтобы наши пресветлые боги насоздавали эдаких страхолюдин», – подумал Влад и выкрикнул:

– Ни в жизнь не поверю, будто не оставил весточки! Ну же! Подскажи!

И тотчас с места сорвался, снова рыская по замку, только в этот раз не хозяина или слуг его разыскивая, а хоть что-нибудь, рассказавшее бы о намерениях Кощея или о пути его следования. Блюдечко с голубой каемочкой и яблочком наливным, в конце концов! Недаром же о них в разных сказках говорилось.

Увы, не нашел. За то время, что искал, дворец трясло еще пару раз, и подумалось: если так продолжится, вряд ли сам отсюда выберется. В Правь лететь следовало, хоть и боялся Влад так запросто беседовать с богами.

Не до собственных страхов стало, когда загудело вокруг пуще прежнего, затряслось, а одна из стен потрескалась. Стон по Хрустальному дворцу прокатился, лишь чуточку