От Лукоморья до Буяна. Атлас русской фольклорной географии - Кирилл Михайлович Королев

Настелил себе мостики каленые,

Переехал он болота все зыбучие.

То представление о калиновом мосте и реке Смородине, которое бытует в современной культуре – достаточно бегло проглядеть сетевые публикации о них, – не связано напрямую с былинами. Это собирательные образы, составленные учеными и энтузиастами-любителями из множества упоминаний о реке и мосте через нее (в отдельных фольклорных текстах они, кстати говоря, могут быть и безымянными) в былинах, сказках, заговорах, духовных стихах и народных песнях; поэтому, встречая в популярной литературе рассуждения об огненной реке Смородине, будто бы описанной в былинах, нужно помнить, что это, мягко говоря, преувеличение.

К примеру, мост через огненную реку пришел в современное представление о Смородине не из былин, а из апокрифического народного христианства, о чем свидетельствуют русские духовные стихи:

Протекла река да река огненная

От востоку-ту протекала да вплоть до западу,

Ширина-глубина да не намеренная,

Через огненну реку да перевоз ведь есть,

Перевозчиком Михайло архангел со Гавриилом.

Ишша праведных как душ дак перевозят за реку,

Перевозят да переносят их на ту сторону,

Их на ту сторону до ко пресветлому раю,

Ко пресветлому раю да к самому Христу.

В духовных стихах, к слову, огненной зовется порой «Ердань-река», она же Сион-река, то есть река Иордан: «Тогда же протечет Сион-река огненная: от востока река течет до запада, пожрет она землю всю и каменье». Но о религиозной символике в русском фольклоре мы поговорим подробнее в другой главе этой книги.

Прочие составные части собирательного образа Смородины заимствуются среди прочего от второй пограничной реки русских былин – Пучая (Почая). Эта вторая река, тоже грозная и даже «свирепая», по былинам известна прежде всего тем, что на ее холмистых берегах обитал змей, побежденный Добрыней Никитичем. Протекала она в «дождевой ложбинушке», судя по разрозненным указаниям в былинах, ниже Киева в сторону Чистого поля. Добрыня имел привычку в ней купаться – любопытный комментарий сказительницы по этому поводу записали на Русском Севере: «Это такая река была: как богатыри подрастут, так и идут. Им интересно было купаться, кто первый», – следовательно, до Пучая было ближе, чем «десять верст» до Смородины.

Купался Добрыня во Пучай-реке,

А по струечкам Добрынюшка поныркивал:

В струйку нырне, в другу вынырне.

В отличие от былинной Смородины, просто «сердитой», Пучай – река огненная, и именно с нее, по-видимому, представление об огненной реке перешло позднее на Смородину:

Та река свирепая,

Свирепая река, да и сердитая, —

Из-за первой же струйки как огонь сечет,

Из-за другой же струйки искра сыплется,

Из-за третьей же струйки дым столбом валит,

Дым столбом валит, да сам со пламенью…

Эта река отделяет Русь от дикой местности, а из того обстоятельства, что ее берега населяли «змеи и змееныши», напрашивается вывод о тождестве диких просторов за рекой с «иным миром» и «тем светом», ведь змей в русском фольклоре – существо преимущественно вредоносное, «нечистая тварь».

Добрыня сошелся в поединке на берегах Пучая со змеей «о двенадцати хоботах», иначе говоря, головах. В некоторых вариантах былины об Алеше Поповиче и Тугарине та же пограничная река называется местом их битвы «близ поля Чистого»: иноземный богатырь Тугарин по прозвищу Змеевич – тоже олицетворение «инакости», нечеловечности, и победа Алеши над ним воспроизводит архаический мифологический сюжет змееборства как обустройства, упорядочивания людского мира.

Смородину на севере от Киева и реку Пучай на юге (на полночи и полудне в фольклорных координатах) исследователи неоднократно пытались «совместить» с историческими реками, носящими те же названия. В частности, выдвигалось предположение, что Пучай – это правый приток Днепра Почайна; в месте слияния Почайны с Днепром, по некоторым летописям, будто бы состоялось крещение Руси. Разумеется, это лингвистическая реконструкция, как и тождество былинной Смородины с одноименной рекой в Брянской области, – проводилось много археологических раскопок, но найденные артефакты не позволяют однозначно сопоставить былинные реки с реальными.

Впрочем, тут нет ничего удивительного: как отмечалось уже не раз на страницах этой книги, фольклор – не исторические хроники, к нему не следует подходить с хронологическими и фактологическими мерками, как поступают историки. Он живет по собственным законам, у него собственная достоверность, и потому поиски «прототипов» любых фольклорных мест и персонажей в реальной жизни заведомо обречены на провал.

Господин Великий Новгород

В чем состоит главная особенность новгородской культуры и главное ее отличие от культуры киевской? Таких особенностей по большому счету две, и они тесно связаны друг с другом.

Во-первых, приблизительно с середины XII века в Новгороде правили не князья, а местная знать; князей приглашали только для военных походов. Это обстоятельство получило свое отражение и в былинах: тот Новгород, о котором повествуется в песнях о Садко и Василии Буслаеве, не ведает княжеской власти.

Во-вторых, город располагался на пересечении сухопутных и водных торговых путей, следовательно, купцы – «гостиный люд», «богатеи новгородские» – были в Новгороде заметными людьми, и не случайно того же Садко одарили товарами, чтобы он занял достойное положение в обществе:

А я в кажну тоню[5] дам теперь по рыбине

Уж как перья золотые ведь.

А и получишь лавки во ряду да во гостином

С дорогими ведь товарами,

А и потом будешь ты купец Садко как новгородский,

А купец будешь богатый.

То есть новгородская культура – это культура вольного торгового города, поддерживавшего вдобавок достаточно тесные отношения с западными землями, где начинали складываться европейские нации, и с окрестными племенами, которые сообща именовались «чудью».

Такое взаимодействие подразумевало среди прочего довольно глубокие познания в географии, поэтому в новгородских былинах по сравнению с былинами киевскими гораздо меньше географических условностей; если киевские былины не различают порой даже «Корелу проклятую» и «Индею богатую», как в песне о Дюке Степановиче, то былинам новгородским свойственны куда более конкретные представления о ближних и дальних землях. Да, эти былины знают и горы Сорочинские, например, но еще им известны, как в былинах о Василии Буслаеве, Ерусалим-град и Ердан-река (соответственно, Иерусалим и Иордан), а уж путь вниз по Волхову от Ильменя до Ладоги и далее «во шведы», как ходили купцы, и вовсе описывается чуть ли не верста за верстой.

Тот же Садко

Поехал… да по Волхову,

А и со Волхова он во Ладожско,

А со Ладожского выплывал да во Неву-реку,

А й как со Невы-реки как выехал на сине море.

Эта географическая точность, кстати, сближает новгородские былины с историческими песнями, потому-то отдельные исследователи