Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

– это иной термин для энергии, собственно, энергии антропологического содержания. Без этого типа энергии эстетики не бывает. Поэты часто осознают необходимость радости для деятельности «поэсиса», «эргона». «Быть радостным – необходимость и долг – пишет Гарсиа Лорка, – И это я говорю тебе сейчас, когда мне особенно тяжело. Но даже если вечно будут мучить меня любовь, люди, устройство мира, я ни за что не откажусь от моего закона – радости» [Лорка, 1987, с.7]. О радости звучат строки Гельдерлина:

Ангелы дома, сюда! По жилам жизни всеобщей

Радостно, сразу, во всем – сила небес, разойдись!

Мартин Хайдеггер в комментарии на поэзию Гельдерлина особо отмечает, что «именно в радостном… прежде всего проявляется бодрое». Л. Н. Толстой уже в педагогическом плане замечает, что «жизнь должна и может быть непрерывной радостью». Мудрый Соломон связывал радость со здоровьем: «Веселое сердце благотворно как врачество, а унылый дух сушит кости». Наш современный мир многим «сушит кости» потому, что «люди слишком мало дорожат случаем доставить радость ближнему» (Жан де Лабрюйер).

Эстесис и харис – понятия едва ли не соотносительные: чувственность радости и радость чувственности. Еще один греческий термин – «эн-эргиа» может стать третьим членом того же ряда. В античности это слово переводилось как «значение», «значительность» (энергичный человек – значимая фигура, значительная персона, способная на большое дело – «эргон»). В ритуальной практике первобытной культуры «исполнители переживают символы, – отмечает В. Тернер, – как силы и значения» [Тернер, 1983, с.39]. На связь силы и значения указывает Р. Барт: «…природа смысла: смысл – это воплощенная сила» [Барт, 2001, с.148]. Более известна мысль Р. Бэкона «знание – сила». В средневековой теологии слово «энергия» относилось прежде всего к божеству. С возникновением в Новое время физики его отнесли к вещи, способной на действие, «эргон». Точно также есть смысл говорить об энергии танца, поскольку танец – значительное событие, отнюдь не бытовое (поэтому искусствоведческий термин «бытовые танцы» является оксюмороном, «круглым квадратом»). У танца всегда есть событийные последствия, по отношению к которым танец выступает не причиной, но «энергией». По-настоящему энергичный человек энергичен не своей энергией; дело не обходится без харизматического сопровождения танцевальным чувством жизни. Как писал Фридрих Ницше в «Афоризмах», «кто приближается к цели своей, тот танцует». Можно сказать, что харизматичный человек всегда «приближается к цели своей», в нем чувственность («эстесис»), радость («харис») и энергия («эн-эргон») составляют естественную эстетико-антропологическую триаду.

Нельзя сказать, что при харизме человек тратит на всё свою энергию: харизма есть дар, и этот дар имеет отношение к энергии, но это не энергия. То есть речь не идет о том, что в воюющего или танцующего человека вливается энергия со стороны космоса или божества, ведь речь идет о даре и милости, а не натуральном подарке в виде «энергии». Энергетическая милость харизмы проявляется в том, что исчезает «сила тяжести» в любом деле, так что даже малой силы может хватить на всё. Например, дар Плутоса, божества богатства, выражается в количестве возов золота – и это не грациозно. Напротив, дар Грации для покупателя может обернуться тем, что стоимость товаров станет несущественной (советская партноменклатура сама для себя устраивала «харизму» – не богоугодное это было дело).

Энергийная харизма танца проявляется в специфике отношения тела с пространством. Эту специфику интуитивно когда-то подметил Александр Блок: «Есть как бы два времени, два пространства: одно – историческое, календарное, другое – нечислимое музыкальное». В развитие этой темы вот простой пример: при полете птицы крылья двигаются по строго определенным траекториям, при которых усталость практически не наступает. Пространство этих траекторий можно трактовать как «нечислимое музыкальное» пространство, в котором птица не столько летит, сколько музицирует крылами. При отступлении взмахов крыла от раз определенной траектории страдает как аэродинамика, так и эргономика полета. Точно также, в боевой технике пудовые двуручные мечи использовались по таким петлеобразным замкнутым траекториям, что воин не столько махал мечом, сколько сам за ним летал в баллистическом порыве. Вес меча использовался как маховик, так что чем тяжелее было оружие, тем больше оно, раз раскрученное, крутилось само по себе, круша все подряд на своем пути. Эмблемой (и схемой) траектории самодвижущегося меча служила пятиконечная звезда, которую неофиты, посвящаемые в рыцари, прочерчивали мечом в воздухе как бы одной линией; по этой традиции школьников до сих пор учат рисовать пятиконечную звезду «не отрывая карандаша от бумаги».

При механическом взаимодействии тела с пространством есть, можно сказать, льготные траектории. Человеческий танец во всем многообразии его форм есть своего рода энциклопедия «льготных траекторий» нашего земного, ландшафтного пространства в отношении тела человека. Так что при начальном эстетико-антропологическом определении танца его можно понимать как харизматическую игру тела с пространством по льготным траекториям. Грация танца – всего лишь соблюдение условий движения тела по льготным траекториям в «нечислимом музыкальном» пространстве, причем сам ландшафт пространства «нужно ощущать, – замечал Новалис – как тело». В танце пространство должно быть осязаемым для самого легкого касания. При грации наблюдается как бы неестественная, чудесная легкость значительных телодвижений в упруго-жестком пространстве – артистизм. При артистизме все значимые телодвижения как бы скользят по неким поверхностям в уготованное для них место, так что воля артиста распространяется только на темп этих скользящих движений.

Конечно, практика льготных траекторий хорошо прочувствована во многих сферах деятельности, в том числе в труде, спорте, машинной технике или музыкальном звукоизвлечении. Тренировка к тому и сводится, чтобы хватало сил, ловкости, сноровки овладевать пространством льготных траекторий (для руки, пальцев, копья, мяча, кулака, удара, прыжка – или для механизма). Однако, харизма – дар милостивый, но капризный. Так, агональность спорта отнимает харизму у всех, кроме лидера. Спорт не война, не танец и даже не игра – и потому он энергетически убыточен, вынуждено восполняясь примитивными аффектами «болельщиков». Болельщики – подходящее название – необходимы спорту не только по коммерческим соображениям, но и по энергетическим. Агональность спорта продуцирует азарт (hazard – случай) [Попов,1858, с.3] – энергию виртуального успеха, сублимирующуюся в энергию толпы. Совершенно иначе складываются, например, энергетические отношения на театре военных действий. Стрелы, каменья, копья, пули летят в бегущих: но часть из них совершает бег по льготным траекториям, с которыми не пересекаются метательные орудия смерти. Об этом говорится русской пословицей «смелого пуля боится», об этом же феномене войны есть суворовская поговорка «пуля дура, штык молодец» (понятно почему: штык идет наперевес льготным траекториям противника). Льготные траектории театра военных действий порождают массовую харизму, которая воспринимается как удаль, энергия свободы. «В войне есть та хорошая сторона, – писал Уильям Джеймс, – что