Развод с князем. Хозяйка доходного дома - Лилия Тимолаева

— А сегодня?

— Сегодня я унесу этот.

— Значит, если ночью понадобится книга...

— Что с ней может понадобиться ночью?

Степан задумался.

— При нашей жизни теперь уже ничего не скажу.

Я убрала ключ в сумку.

Он не уходил.

— Что еще?

— Вы же собирались узнать, куда деньги делись.

— Собираюсь.

— У князя спросите?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он уже один раз ответил семье Полины.

Степан нахмурился.

— Не вам.

— Именно. Мне сейчас интересно не то, что Федор скажет, когда поймет, какие документы я нашла. Мне интересно, что говорят документы, которые составлялись до того, как он понял, что их кто-то сравнит.

Степан посмотрел на закрытый сейф.

— Вы все-таки считаете, что он специально оставил вас без денег дома?

— Я считаю, что резерв вывели по его распоряжению.

— Это почти одно и то же.

— Нет.

— А по-моему...

— Почти одно и то же становится одним и тем же в разговорах жильцов, газетах и судах. Мне нужна точность.

Он скривился.

— С Елисеем Громовым поработали два дня и уже разговариваете как он.

— Это комплимент?

— Пока не решил.

Я поднялась.

За окнами давно стемнело. Во дворе горели кристаллические фонари, от лавок на первом этаже остались только темные витрины. Обычно в этот час дом постепенно успокаивался, но сегодня я еще слышала шаги в подъезде и приглушенные голоса.

После истории с галереей люди стали внимательнее ко всему, что происходило в конторе.

И имели на это право.

Я сама привела в их дом неопределенность.

— Идите отдыхать, — сказала я Степану.

— А вы?

— Тоже.

Он недоверчиво покосился на стопку моих записей.

— Правда?

— Нет.

— Так и думал.

Я дождалась, когда он уйдет, и вернулась в свою квартиру.

Настасья сидела в гостиной возле стола и разбирала одежду, которую еще не успела привести в порядок после переезда.

— Вы поздно.

— Знаю.

— Есть будете?

— Да.

Она посмотрела на меня с таким удивлением, будто ожидала очередного отказа.

— Вот и хорошо.

Я сняла жакет.

— Настасья, вы помните поверенного по имени Макар Трубин?

Она перестала складывать ткань.

— Макар Ильич?

— Значит, помните.

— Конечно. Он дела вашего отца вел.

Вот это было лучше, чем случайная фамилия в старых бумагах.

— Где его найти?

— Раньше контора была возле Никольской площади.

— Давно вы его видели?

— Года два назад. Он приезжал к вам.

— Зачем?

Настасья ответила не сразу.

— Вы с ним о деньгах говорили.

Очень конкретно.

— Каких?

— Не знаю. После смерти вашей матушки какие-то бумаги оставались.

— Мы с ним нормально общались?

— Он вам нравился.

— Как поверенный?

Она посмотрела на меня почти строго.

— Макар Ильич старше вас лет на пятнадцать и женат тридцать лет.

— Я спрашивала не об этом.

— А прозвучало так.

— Значит, я заражаюсь от Степана.

Настасья улыбнулась.

— Вы ему доверяли.

Это было главное.

— Завтра с утра поедем к нему.

— Хорошо.

Она вышла распорядиться об ужине, а я подошла к письменному столу.

Среди личных бумаг прежней Аксиньи действительно лежала визитная карточка.

Макар Ильич Трубин.

Поверенный по гражданским и имущественным делам.

Адрес совпадал с тем, который назвала Настасья.

Рядом обнаружилось короткое письмо двухлетней давности. Ничего особенного: Трубин сообщал о завершении какого-то наследственного вопроса и предлагал заехать за копиями документов.

Я положила карточку отдельно.

Потом заметила под ней тонкую тетрадь.

Обычную.

Без названия.

Я уже видела ее в первые дни, но тогда у меня не было времени разбирать каждую бумагу прежней Аксиньи.

Теперь открыла.

На первых страницах шли записи о расходах на одежду, подарки, поездки, каких-то людях, которых я не знала.

Почерк был аккуратным, но не бухгалтерским. В некоторых местах Аксинья перечеркивала строки, вписывала что-то сбоку, оставляла себе короткие напоминания.

На середине тетради появилась знакомая фамилия.

«Варвара Егор. Верейская».

Я села.

Под фамилией было написано:

«Ф. хочет поднять сразу на четверть. Не соглашаться. Одиннадцать лет без задержек. Сама оплатила две замены окон. Если уйдет, квартира потребует работ на сумму не меньше годовой разницы».

Я перечитала два раза.

Не потому, что запись была сложной.

Потому что совсем не совпадала с образом женщины, которую Федор описывал как человека, неспособного управлять недвижимостью.

Прежняя Аксинья считала.

Пусть приблизительно.

Пусть на полях личной тетради.

Но она понимала, что хороший старый жилец иногда выгоднее нового по более высокой цене.

Дальше была еще одна запись.

Номер квартиры.

Фамилия женщины, которую я встречала в первый день на втором этаже.

«До конца наследственного дела плату не менять. Если выселить сейчас, останется пустая квартира минимум на два месяца. Ф. злится. Степан согласен со мной».

Я вспомнила его рассказ.

Прежняя Аксинья кричала на мужа прямо в конторе.

Оказывается, не только из жалости.

В ее решении была и вполне практическая сторона.

Следующая запись относилась к одной из лавок.

«Савельев просит не поднимать до осени. Внесет вперед три месяца и сам исправит дверь со двора».

Я остановилась.

Степан говорил, что Савельев платит заранее.

Значит, привычка могла появиться не вчера.

Я перелистала еще несколько страниц.

Чем дальше читала, тем страннее становилось ощущение.

Прежняя Аксинья не была тайным великим управляющим.

Это стало понятно быстро.

Она не составляла системных отчетов.

Не просчитывала доходность всего дома.

Не вела нормальных таблиц.

Иногда принимала решения по настроению. Один раз простила жильцу месяц платы просто потому, что его семье было трудно. В другом месте написала, что не согласилась повысить ставку, потому что «не желает видеть эту неприятную даму каждый вторник с жалобами».

Не идеальный коммерческий подход.

Но и не беспомощная женщина, которой нельзя было доверить ключ от кладовой.

Она знала людей.

Помнила их обстоятельства.

Иногда защищала их от Федора.

Иногда спорила со Степаном.

И, судя по записям, очень редко выигрывала.

Я провела пальцем по строчке, где стояло только:

«Верейская. Опять сказал, что это не мое дело».

Без даты.

Без пояснения.

Слова задели неприятнее, чем должны были.

Потому что я слышала почти то же самое в день развода.

Только тогда Федор говорил со мной.

А прежде говорил с ней.

Я закрыла тетрадь.

Не хотелось превращать чужую жизнь в удобный набор доказательств против бывшего мужа.

Но завтра мне, возможно, придется сделать именно это.

Макар Ильич Трубин оказался невысоким мужчиной