Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны - Николай Владиславович Валентинов

сотни молодежи, среди которой преобладали дети дворян, двинулись в народ. «Движение это, – как писал Кравчинский, – едва ли можно назвать политическим. Оно было скорее каким-то крестовым походом, отличаясь заразительным и всепоглощающим характером религиозных движений. Люди стремились не только к достижению определенных практических целей, но вместе с тем к удовлетворению глубокой потребности личного нравственного очищения. Тип пропагандиста 70‐х годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорее религиозным, чем революционным движением. Социализм был его верою; народ – его божеством». На хождение интеллигенции в народ правительство ответило арестами, тюрьмами, ссылками в Сибирь. И тогда встал вопрос – как отвечать на репрессии правительства и возможна ли какая-либо деятельность среди народа, пока существует деспотическое правительство?

Но велико было смятение в народнических, революционных кругах, когда беспощадную критику их идеологического святая святых они услышали от своих же, от тех, которые еще вчера разделяли их воззрения. Эту критику повела в начале 80‐х годов группа эмигрантов, возглавленная Плехановым, сменившая народничество на марксизм. Написанные в 1883 и 1884 гг. произведения Плеханова «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия»[62] колебали основные взгляды народнической идеологии.

Товарищ Александра Ульянова, Говорухин, вспоминая это время, говорил, что «Наши разногласия» Плеханова произвели громадное впечатление на радикальную молодежь. «Их читали и перечитывали, читали в кружках и в одиночку. Явились ярые сторонники социал-демократизма и ярые противники его». Однако большинство в растерянности не могло дать себе твердого ответа – верны ли воззрения Плеханова? Для Александра Ульянова все эти вопросы были совершенно новы. Впервые он с ними столкнулся, приехав в Петербург. В гимназии, увлекаясь Писаревым и в этом отношении крепко поддерживаемый отцом, он твердо усвоил его девиз: «В человечестве главное зло – невежество, и против этого зла только одно лекарство – наука, но это лекарство надо принимать не гомеопатическими дозами, а ведрами и сороковыми бочками». Саша своим товарищам все время говорил, что не будет участвовать в революционном движении, пока для себя научно не решит выдвигаемые этим движением проблемы. До сих пор одной из любимейших им книг была «Что делать?» Чернышевского. Она дала ему представление о справедливом общественном социалистическом строе, способствовать появлению которого, по глубоко вкоренившемуся в него убеждению, – «долг» каждого морально развитого человека. Из вставшей перед ним сложности социально-экономических проблем вытекало ясно, что одной этой книгой они не решаются. Лекарство – науку – нужно принимать не гомеопатическими дозами, нужно обширное знание. Проштудировав «Наши разногласия» Плеханова, он принимается за «Капитал» Маркса, читает всякие курсы политической экономии, достает книги по социальным вопросам на немецком и французском языках.

Январь 1886 г. принес Саше Ульянову огромное горе: 12‐го числа скоропостижно умер отец. Вследствие медлительности транспорта того времени Саше не удалось быть на похоронах отца. Эту смерть он переживал столь мучительно, впадал в такую безутешную тоску и грусть, что его сестра Анна, бывшая в это время студенткой женских курсов в Петербурге, опасалась, как бы он не кончил самоубийством. Горе свое Саша хотел подавить усиленным умственным трудом. Работая в университете, подготовляя магистерскую диссертацию, он, кроме того, с головою уходит в изучение социальных и политических вопросов. К этому времени – т. е. к началу 1886 г. – относится его сближение с тремя студентами – Лукашевичем, Говорухиным, Шевыревым. Первый считал себя марксистом. На допросах после ареста он показал, что «труды Маркса, Энгельса, Лассаля, Плеханова указали ему путь к исканию истины». Но, в отличие от Плеханова, Лукашевич придавал громадное значение террористической борьбе «Народной воли»[63] и убежденно отстаивал «существование террора как роковую необходимость, как стихийное явление, до тех пор, пока будут в полном разладе политика правительства и убеждение передовой части русской интеллигенции». Приблизительно тех же воззрений, соединения, вероятно, примитивного марксизма с терроризмом, придерживался и Говорухин. Что касается третьего студента, с которым сближается Ульянов, – Шевырева, для него вопросы теории и доктрины не имели значения. С ранних лет, еще с гимназической скамьи, он проникся чувством ненависти к самодержавному строю. Этого ему достаточно. Терроризм у него в крови. Неутомимый и ловкий организатор, он стремится в университете создать тайные кружки. В кружках он хочет вербовать подходящий элемент для настоящего дела, а это, по его мнению, только террор.

Тройка, встречаясь с Ульяновым, часто указывала ему, что его отказ от вступления в революционное движение, пока «научно» не решен весь цикл социально-экономических проблем, не может почитаться обоснованным. Они говорили, что фактически это является примирением с действительностью. Лукашевич, Говорухин, Шевырев хотели переубедить Сашу, понимая, что его помощь революционному движению была бы очень ценной, что их двадцатилетний товарищ – большая сила и личность недюжинная. У него дар быстро, литературно писать и излагать свои мысли, знание иностранных языков, блестящие научные способности, признанные самим Советом университета. У него знание химии, и оно, как увидим, будет утилизировано. Кроме того, он превосходный товарищ, на которого всегда, без колебаний, можно положиться. «В отношении к товарищам, – характеризовал его Говорухин, – он был редкий человек. Он равно уважал и собственное достоинство, и достоинство других. Это была натура нравственно-деликатная. Он избегал всяких резкостей, да был к ним и неспособен. Никогда я не видел его беззаботно веселым, вечно он был задумчив и грустен. Он любил театр, понимал поэзию, особенно любил музыку, и когда слушал ее, становился еще грустнее и задумчивее».

Убеждаясь, что его уклонение от революционной деятельности до момента, когда все вопросы получат окончательное «научное» решение, может быть истолковано как трусость и осуждено с моральной точки зрения, Ульянов от своего отказа отошел. Однако он хотел быть осторожным, чтобы не подвергнуться за какие-нибудь пустяки высылке в Симбирск, город «оцепенелого покоя и застоя».

«Это ужасная перспектива, – говорил он, – жить, например, в Симбирске, там можно совсем отупеть, ни книг, ни людей».

Осенью, в ноябре 1886 г., он вступил в кружок радикальной части студенчества высших учебных заведений Петербурга. У кружка были большие планы: организовать студентов по всей России, выработать программу и каталоги для систематического чтения, распространить повсюду кружки самообразования, обмениваться рефератами, обосновать программу революционных требований, издавать подпольную газету и, конечно, при каждом подходящем случае оказывать демонстрациями давление на правительство. 19 февраля 1886 г. кружок (до вхождения в него Ульянова) организовал манифестацию по случаю 25‐летия освобождения крестьян от крепостного права. «Полиция прозевала демонстрацию, и все обошлось благополучно». 17 ноября того же года, в 25‐летнюю годовщину смерти Добролюбова, тот же студенческий кружок хотел повторить демонстрацию. На этот раз она не удалась; в городе произошли обыски и аресты, несколько десятков студентов высланы из Петербурга. Резко критикуя правительство, кружок выпустил на гектографе прокламацию. В ее составлении и распространении вместе с Шевыревым, Говорухиным и Лукашевичем самое большое участие принял А. Ульянов.

С этого времени он все более и более прислушивается