Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

все священные тексты звучали на мертвом языке, который понимали лишь священники да немногочисленные аристократы, простые люди не могли даже проверить: а совпадает ли то, что проповедует священник, с тем, что действительно написано в Писании?

Еретики, конечно, время от времени появлялись и бросали вызов этой истории – а значит, и власти церкви. Но с ними расправлялись быстро и наглядно, с помощью «творческих» форм ультранасилия: сожжения заживо, вспарывания живота или расчленения – иногда всего вместе. Эти публичные казни служили не только кровавым зрелищем, но и наглядной рекламой цены неповиновения. Позднее, уже в ходе борьбы с протестантами, церковь даже изобрела первое в мире «министерство пропаганды» – Конгрегацию распространения веры (Congregatio de Propaganda Fide), чтобы распространять католицизм на «некатолические земли».

Все это делало пап рьяными «повелителями нарратива» в масштабе, о котором Платон мог лишь мечтать и который в XX веке пытались воспроизвести другие «правители-рассказчики»: Ленин, Гитлер, Мао Цзэдун и Ким Ир Сен – через собственные смеси мифов, пропагандистских ведомств и террористического насилия над еретиками.

Ни одна организация в истории не обладала столь мощной монополией на изложение историй столь долгое время. И хотя, начиная с Реформации, реальная власть церкви постепенно ослабевала, но и сегодня папа остается абсолютным монархом – пусть только «позолоченного» Ватиканского анклава в Риме. А вот «мягкая сила» его притязаний на верховный авторитет в христианской истории до сих пор огромна: папа сохраняет влияние на 1,3 миллиарда католиков по всему миру.

Искусство как инфекция

Эта книга – о войне. О самой важной войне в истории человечества. Она уходит корнями к самым истокам человеческого рода и никогда не может закончиться. Но Великая война за Историландию все равно ведется с ожесточенной яростью, потому что, как гласит поговорка: рассказчик правит миром. Чем грандиознее нарратив, тем сильнее его возможное влияние.

Слово «история» у многих ассоциируется с легкостью, удовольствием, безобидностью. Поэтому выражение «война историй» звучит почти как оксюморон – словно вообразить, что две радуги пытаются сожрать друг друга. Но война историй – пожалуй, самая повсеместная и самая значимая форма человеческого соперничества: борьба за то, чтобы навязать свой нарратив за счет чужого – будь то в геополитике или в браке.

Люди сражаются, колотя друг друга кулаками или оскорблениями, пронзая стрелами и пулями, испепеляя взрывчаткой или отравляя химикатами. Но самый важный, хотя и чаще всего недооцененный конфликт – это вечная война историй за пространство человеческого воображения.

Сегодня мир закручивается в водовороте медийных пузырей, фальшивых новостей и бесконтрольного искажения фактов, вызванного склонностью к подтверждению своей правоты. Чем сильнее растворяется «консенсусная реальность», тем больше мы живем в фактической Историландии. И тем сильнее будущее формируется не фактами, а войной соперничающих рассказчиков.

Это поднимает критический вопрос: как выиграть войну историй?

Здесь, аналогично тому, что Дарвин называл «войной природы», побеждает не то, что «лучше» в каком-то моральном или эстетическом смысле, а то, что оказывается способным к распространению. Отличная точка для начала исследования – скромная народная сказка. Народные сказки – это истории, которые возникают и циркулируют среди простых людей и которые почти невозможно привязать к конкретному автору. Это делает их идеальной естественной лабораторией, где можно увидеть, что работает, а что нет, на свободном рынке историй.

Ошибочно думать, что фольклор – это жанр прошлого, а не настоящего. Сегодня сказки рождаются среди людей все так же, как и прежде, но теперь они распространяются с невероятной скоростью и легкостью через интернет. Классические анекдоты, например, – это юмористические народные сказки, которые продолжают циркулировать в обществе просто потому, что это сильные истории – своего рода «нарративные гранаты», которые умещают мощный заряд в крошечную оболочку.

Или возьмем классические городские легенды – про парней, которые после вечеринок в Лас-Вегасе просыпались без почек, или про «Маленького Майки», талисмана хлопьев Life, который якобы умер в жутком взрыве сладости после того, как запил конфеты Pop Rocks газировкой. Мы знаем эти истории именно потому, что они победили в конкуренции у бесчисленных соперников, которым так и не удалось распространиться. Еще до эры интернета городские легенды такого типа разлетались по всему миру из уст в уста. Причем распространялись не благодаря медиагигантам, а вопреки попыткам сверху их задавить.

Льва Толстого мы помним прежде всего как автора великих романов – «Войны и мира» и «Анны Карениной», – но он был еще и смелым философом. В 1897 году он выпустил книгу «Что такое искусство?», в которой попытался определить суть любого искусства, но особенно – собственного, искусства повествования. И в итоге дал, пожалуй, самое точное и короткое определение искусства, какое мне встречалось.

Толстой определил искусство – в том числе искусство истории – как эмоциональную инфекцию[112]. Хорошее искусство заражает публику эмоцией и идеями художника. Чем искусство лучше, тем сильнее инфекция. Тем успешнее оно обходит наши «иммунные барьеры» и внедряет вирус. Толстой пришел к этому выводу художественной интуицией, а не наукой, но спустя столетие после его смерти психологи подтверждают это экспериментально.

Как мы уже видели, именно эмоция является двигателем убедительной силы истории. Сильные истории почти всегда вызывают сильные эмоции, а эмоция растворяет наш скепсис. Но эмоция также предсказывает, будет ли история передаваться дальше[113]. Фактически лучший предиктор «вирусности» – именно тот эмоциональный удар, о котором говорил Толстой. Как объясняют психологи Робин Наби и Мелани Грин, наша склонность делиться эмоциональными историями «широко зафиксирована во всех культурах, у обоих полов и в разных возрастных группах. Чем сильнее эмоциональный опыт или чем больше эмоциональное потрясение, тем выше вероятность, что история будет разделена с другими – и многократно, на протяжении долгого времени»[114].

Например, чем сильнее городская легенда вызывает эмоцию отвращения, тем лучше она запоминается и передается. Исследования психолога Джозефа Стабберсфилда показывают: «истории про жареных крыс, гнойные опухоли в куриных бургерах или случайный инцест культурно „успешнее“, чем более „мягкие“ версии»[115]. А анализ политически окрашенных твитов выявил: каждое слово, классифицированное исследователями как эмоциональное, повышало вероятность ретвита на 20 %[116].

Но если речь идет о предсказании вирусности, то далеко не все эмоции равны. Эмоции можно разделить на два типа: активирующие (такие как ярость, тревога и восторг) и деактивирующие (например, умиротворенность и отчаяние). Активирующие эмоции буквально заводят организм: учащают сердцебиение, дыхание, повышают давление, подготавливая нас к действию. Деактивирующие эмоции физически истощают; они склоняют нас к бездействию. Это разница между яростью, которая заставляет нас вскочить с кровати и драться, и отчаянием, которое заставляет нас забиться