Парадокс истории. Как любовь к рассказыванию строит общество и разрушает его - Джонатан Готшалль

и великих мифических шедевров, придуманных самим Платоном. Все это вполне оправдывает утверждение сэра Филипа Сидни в книге «Защита поэзии» (1595), что «из всех философов» Платон является «самым поэтичным»[108].

Таким образом, в «Государстве» Платон использует все свое мастерство рассказчика для атаки на само мастерство повествования. Он излагает историю, которая закончилась бы – будь мораль этой истории воспринята хотя бы наполовину всерьез – его изгнанием из собственной утопии.

Так в чем же дело?

Одно из возможных объяснений заключается в том, что Платон не видит иронии в написании антипоэтического стихотворения. Возможно, он не замечает, что осуждает миф с помощью мифа, превращая тем самым свое «Государство» в уробороса, который пожирает сам себя. Но это маловероятно. Гораздо более вероятным представляется тот факт, что те многие писатели, кто утверждает, что Платон хотел изгнать поэтов, не поняли его мысль (или не дочитали его книгу до конца!). Никто не осознавал опасности историй лучше, чем Платон, – именно поэтому его первым порывом было действительно изгнать всех рассказчиков. Но никто не смог в полной мере оценить потенциал мифа в построении общества – и поэтому он в итоге решил этого не делать.

Две тысячи четыреста лет назад Платон пришел к тому же выводу, что и я: история – это основной инструмент для контроля и формирования поведения людей в массовом масштабе. Так что Платон отнюдь не являлся противником историй в практическом смысле, и нет равных этому великому мыслителю, кто мог бы столь же хорошо понимать силу истории и был бы так же глубоко ей предан[109].

Глава 3

Великая война за Историландию

Вот главный вопрос, который ставит Платон в «Государстве»: как людям жить по разуму, а не умирать от неразумия? Ответы, которые он предлагает, радикальны до предела. Во-первых, Платон бы выгнал из города всех «вольных» поэтов – тех, кто отказывается направлять свой талант на служение государству. Во-вторых, он бы запретил самые эмоционально захватывающие формы повествования, а все остальное поставил под контроль правителя-философа. Множество книг пришлось бы попросту уничтожить. Другие – подвергнуть цензуре, переписать и использовать в нужных целях. Главной целью стали бы «Илиада» и «Одиссея», своего рода «библия» греков. Целые разделы «Государства» посвящены описанию этого «праздника книжного вандализма»: все, что не устраивало Платона в гомеровских эпосах (а это почти все), следовало исправить, переработать или вычеркнуть. В итоге мы бы получили чистенькие и благонадежные «Илиаду» и «Одиссею».

Платон также предлагает довести систему коммунизма до логического предела. Уничтожить частную собственность и уравнять всех – от землекопа до врача – в одном экономическом положении. Поскольку в Афинах жены фактически считались собственностью мужей, они тоже должны были стать «общими». Детей надлежало воспитывать коллективно, а браки подбирать властям в целях «улучшения породы»[110]. Таким образом, Платон мечтал о коммунизме чувств: традиционная любовь между мужем и женой, между родителями и детьми отменяется.

Иными словами, Платон предлагал решать величайшие человеческие проблемы через уничтожение любви – к прекрасным стихам, к детям и братьям, к женам и мужьям. Но чтобы воплотить эту мечту, силы одного государства было бы мало. Для осуществления своей идеальной утопии Платону нужно было заручиться согласием людей, слишком упрямых, чтобы подчиниться одной лишь логике. И как же этого добиться, если шаги к «совершенству» так очевидно противоречат человеческой природе?

Истории. Много историй.

Платонов Каллиполис – это вовсе не место без историй, а город, где они встроены в сам фундамент. Только эти истории не рождаются сами собой, а конструируются особым классом «философов-суперлюдей», которых специально вывели и подготовили к этой задаче через отбор и воспитание.

В итоге правитель платоновского идеального государства был бы не столько правителем-философом, сколько правителем-рассказчиком. Платон хотел описать диктатуру разума, а получилась диктатура вымысла, где каждая история – от колыбельных, которые матери поют детям, до грандиозных мифов о начале и конце мира – находилась бы под полным контролем государства. Именно через монополию на пропагандистские сказания и мифы правитель мог бы управлять людьми.

Карл Поппер, один из величайших философов XX века, прославился тем, что обрушился на Платона с тяжелой философской дубиной. Его блестящая иконоборческая книга «Открытое общество и его враги» (1945) читается как кровавая сцена «философ против философа». В ней он громит «Государство» как зловещую инструкцию по созданию тоталитарной антиутопии.

Я считаю, что Поппер был слишком суров к Платону. Но он прав в одном: правило номер один для любой тоталитарной утопии, начиная с Платона и дальше, – это контроль над историей. Так было во всех кошмарных тоталитарных экспериментах XX века: в нацистской Германии, в СССР, в Северной Корее, в Камбодже времен красных кхмеров, в маоистском и современном Китае[111]. Все эти режимы стремились монополизировать все формы повествования – от журналистики до искусства. Тех рассказчиков, кто отказывался продвигать «повестку», либо уничтожали, либо ссылали в лагеря, равно как и тех, кто не соглашался хотя бы притворяться, будто верит в государственные «версии реальности». Эти режимы прекрасно понимали: государство не может господствовать в реальном мире, если оно не установило господство в Историландии.

Возьмем, например, католическую церковь: ее возглавляет классический «правитель-рассказчик». Только зовут его папой. Но он живет во дворце, сидит на троне, облачен в царские одежды и по особым случаям носит корону. Его окружают украшенные золотом и драгоценностями кардиналы – «князья церкви». Все остальные обязаны склоняться и целовать его перстень. И вся его власть, со всеми привилегиями, держится на заявке: именно он знает самую истинную версию христианской истории и рассказывает ее так же безошибочно, как сам Бог.

На протяжении более чем тысячи лет, вплоть до Реформации XVI века, многие папы стремились построить мировую папскую теократию, которая подчинила бы себе всех князей и монархов. В эпоху своего расцвета папское правление приблизилось как никто иной к доказательству истины формулы: «рассказчик правит миром». Контролируя христианскую историю, церковь оказала колоссальное влияние на разрозненные европейские народы и сплела их в единую наднациональную цивилизацию – христианский мир. У церкви была высшая власть в духовных вопросах, но и огромная сила в делах земных: власть контролировать страны, командовать армиями, принуждать королей и казнить инакомыслящих и отступников.

Католическая церковь рассказывала историю об «окончательной реальности» и вплетала в нее собственную безграничную власть, проложив платную дорогу на небеса, ведущую через сокровищницы Ватикана. Чтобы закрепить монополию на этот рассказ, мессы проводились исключительно на латыни, а перевод Библии на народные европейские языки считался смертельным преступлением. Пока