С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин

Никогда не знаешь, на что способен человек, которого знаешь.

Александр Червинский – писатель, драматург, сценарист (фильмы «Корона Российской империи, или Снова неуловимые», «Тема», «Блондинка за углом», «Ленинградец», пьесы «Счастье моё», «Крестики-нолики»…),

c которым дружу почти сорок лет,

которому бывал соавтором,

которого всегда считал литературным талантом редкой огранки,

вдруг оказался… то есть внезапно принялся…

рисовать портреты.

Начал всего пару лет назад, и вот уже первый каталог.

В объяснительном предисловии автор рассказывает, «как это всё случилось», чего мечтает достичь на новом поприще, и заключает:

«Смешно об этом думать в свои 83 года. But you never know…»

Именно. «Никогда не знаешь» – так и называется этот каталог его работ – элегантных, живых, неожиданных. Конечно, особая удача – портрет меня: изысканное величие и тонкая духовность переданы отменно.

Портрет – ценителям.

Остальным – удивиться, порадоваться и поздравить художника.

Только не тяните, а то возьмёт и уйдёт писать симфонии.

Никогда не знаешь.

2021

К 70-летию

Гипотрахелион!

Такое вот слово.

Знает его единственный человек в мире. Причём утверждает, что ему известен и его смысл. Ещё этот человек клянётся, что по его проекту воздвигнута какая-то арка в Ташкенте. Я родом из Ташкента, и арок там навалом. Не исключаю, что одна из них – его. Диплом архитектора у него есть.

Арка – ерунда.

Мой друг Червинский – сам шедевр архитектуры. Неодолимое обаяние на фундаменте неописуемого характера. Встретите бывших его жён – снимите шляпу. Встретите нынешнюю, снимите дважды.

В глубине же он – поэт:

«Ненавижу я природу,

Все животные – уроды».

Эта лирика пронизана чувством истинного лицемера – природу он любит. Особенно в виде бредущих с ним по жизни собак.

– Не могу больше говорить, – заявляет он мне по компьютеру из-за океана. – Надо идти Лизку пи́сать.

Связь прерывается – они выходят из дома, и такса Лизка находчиво писает на Манхэттен.

Архитектор Червинский точно знает, в чём смысл жизни. Во всяком случае – моей.

– Тебе надо двигаться, – внушает он мне.

Мысль нова, но в его устах убедительна. Сам-то он мобилен невероятно – любит пешеходство, открыт переменам жизни и гибок разумом. Сочинит прекрасную историю, самодовольно хмыкнет: «А копф-то ещё работает!» – после чего немедленно заявит, что сочинённое никуда не годится, да ещё надменно разъяснит испуганному слушателю почему.

Мастер.

На днях перечитал его пьесу «Счастье моё». Абсолютная классика. Ну просто звенит вся. А двадцать пять лет назад на «Ленфильме» по рукам ходил его сценарий – «Блондинка за углом». Помню собственный смех сквозь зависть. Написано было так остро, точно и живо! И при этом просвечивала интеллигентность, что уже и тогда, конечно, являлось пороком, но ещё не было признаком полной ущербности.

Однажды у меня возникла идея. Рассказал ему. Идею он торжественно растоптал, после чего мы поехали в дом творчества – воплощать её в жизнь. Каждое утро он входил в мой номер с горестным вздохом:

– Жутко себя чувствую, мозги абсолютно не работают.

Затем тяжело опускался на стул перед компьютером – и ум его мгновенно вспыхивал на полную мощность. Мне было обидно. И вот однажды, опередив его, я сам объявил, что жутко себя чувствую и что мозги не работают (в моём случае это было чистейшей правдой). Он так искренне оскорбился!.. Вообще, большего кайфа от соавторства я в жизни не испытывал. Тем более сценарий благодаря его «неработающим мозгам» принёс плоды – до съёмок не дошло, но денег дали.

Истинно, истинно говорю вам – архитектор. Ибо проектирует и воздвигает свою жизнь, а не она – его. Ну, так кажется. А как кажется, так и есть.

Архитектор – потому что обладатель стиля и улучшатель пространства. Приехав по делам в другой город и сняв на какую-то пару недель пустую квартиру, непременно увешает стены репродукциями и всякими штуками. Мешковатые свитера сидят на нём с изысканной небрежностью. Или с небрежной изысканностью. Необычайно убедителен с трубкой, ещё больше – с сигарой. Чистый эсквайр. Курить, впрочем, он бросил. Зато хранит верность еде. С наслаждением поедает вкусности, назидательно внушая сотрапезнику, что есть их ему категорически нельзя, поскольку чрезвычайно вредно, но надо идти на жертвы – такова уж его участь.

Мог бы озарить подробнее его литературный путь, но удерживает чувство юмора. Не моё чувство – его. Станет насмехаться. Лучше сообщу творческое кредо Александра Михайловича: «Жопу не надо жалеть». В смысле, сиди, сиди, художник, – что-нибудь да высидишь. Относительно самого Червинского эта античной силы формула безупречна. Другой сотрёт свой филей в порошок, а весь результат – останется без филея. А Саша сидит, сидит, и вдруг – раз! – и «Шишкин лес». Будто всю жизнь романы писал. А знаете, кто первый сказал, что это будет бестселлер? Ладно, о себе потом.

А сейчас о нём – самое важное. Он одинаково неповторим – что в Пахре, что в Теннесси. Один – на всю архитектуру. Скажу цитатой: «Не место красит человека». Цитата не из него, она – о нём.

Так что надо бы ему приезжать почаще и, украшая собой нашу местность, задуматься – не пора ли наконец открыть людям, что такое этот… как его…

Гипотрахелион!

Кроме него, никто не откроет.

2008

Обратный адрес

От Александра Червинского

Ничего хорошего.

Все вокруг едут на футбол Теннесси—Алабама и, естественно, болеют за Теннесси.

А он из машины высунул голову с бородой и зубами и орёт:

– Алабама! Алабама!

Его по-человечески просят: не надо, Алабама – наш враг.

А он ещё громче вопит:

– Алабама! Алабама!

Ему напоминают: ты в середине Америки.

– Алабама! Алабама!

Ему объясняют: могут пристрелить.

– Алабама! Алабама!

Его умоляют: заткнись, уже оборачиваются.

– Алабама! Алабама!

И так всю жизнь он над нами издевается.

Мы все вокруг него куда-то едем, а он своё:

– Алабама! Алабама!

И такое лицо, как будто самый умный.

Как будто в этой жизни главное – в середине толпы оставаться самим собой.

Как будто так можно жить.

Как будто про это можно писать.

Как будто мы прочтём и поймём.

Его поймём, Мишу Мишина, а значит, и что-то несуетливое, доброе и разумное в середине себя.

Ему кажется, что поймём и не пристрелим.

Поэтому и высунул голову в окошко и орёт:

– Алабама! Алабама!

Из «Антологии сатиры и юмора России XX века», том 27, Михаил Мишин, Эксмо, 2003

Григорий Горин

Глянул на книжную полку.

Там подаренный Гришей двухтомник.

Первый том – «Прощай, конферансье!».

Второй –