С кем себя и поздравляю - Михаил Анатольевич Мишин

воспарял… Поклонение принималось благосклонно. Критика уязвляла, вызывая вздох смирения: «Хвалу и клевету приемли…» Можно было подумать, он способен этому следовать. Впрочем, к концу жизни научился. Ну почти.

Чего не было ему дано, так это оставаться в тени. Ни общественно, ни лично. Был непрестанно обсуждаем – восхваляем или осуждаем.

– Гляди – Козаков!

– Ой, точно! А кто это с ним?

– Жена.

– Он же только развёлся!

– А теперь только женился!

И то и другое с Мишей случалось. Культурным слоям всегда было что обсудить.

Театр он знал насквозь – снаружи, изнутри и между. Судил глубоко и непредвзято, особенно когда не был затронут лично.

Звонит:

– Ну что, Мишель, ты уже видел (шло название спектакля)?

Бывало, я уже видел.

– Катастрофа, – задушевно произносит Миша.

И начинается разбор катастрофы – от перечисления пороков злосчастного произведения до скорбного вывода о несовершенстве всего мироздания.

Завершив, спрашивает:

– Ты со мной согласен?

Ещё бы не согласен. Разбор шикарный. Спектакль паршивый. А уж мироздание точно могло бы быть получше.

Недавно пересмотрел в записи «Обыкновенную историю». И спектакль прекрасен, и Миша в нём.

А ещё «Двое на качелях», где он с Лавровой…

А ещё «Безымянная звезда»…

А ещё «Маскарад»…

А его воспоминания…

А поэтические вечера…

А «Вся королевская рать»! Джек Бёрден! «Сейчас я допью ваш виски, плюну в стакан и уйду!..»

Допил, плюнул и ушёл.

Он всегда был особым.

Всегда был отдельным.

Чем дальше он уходит, тем виднее, какой он был большой.

2017

Зиновий Гердт и Татьяна Правдина

К 75-летию

Чтобы вести разговор о Гердте, надо найти адекватный масштаб.

Гёте однажды сказал: «Самое ужасное – это наличие воображения при отсутствии вкуса». Видимо, Гёте давал перспективную формулу развитого социализма.

И Гердт тут ни при чём. Я просто пытаюсь нащупать масштаб.

Тургенев однажды сказал: «Лев Николаевич, такое чувство, что вы сами когда-то были лошадью». Он имел в виду повесть «Холстомер», которую написал Толстой, о чём в этой демократической аудитории не все могут знать.

Я чувствовал себя практически Тургеневым, когда в юные годы смотрел фильмы о нелёгкой жизни тюленей и пингвинов, где в конце шли титры: «Текст читает Зиновий Гердт».

Это была нелепая ложь. Ибо Гердт не читал текст – он лично сам был мудрым, много пережившим тюленем и видавшим виды пингвином. И остальные пингвины и тюлени полностью ему доверяли и считали своим. Гердта вообще считают своим все, у кого есть вкус. Поэтому даже странно, что сегодня здесь так много народа.

Однажды в моей любимой Одессе мне довелось идти рядом с Зиновием Ефимовичем по улице. Два одессита увидели его.

Первый сказал:

– О, смотри! Гердт приехал!

Второй удивился:

– А он что, уезжал?

Они там тоже считают его своим, но это уже вопрос не вкуса, а воображения.

Присутствие Гердта – знак качества любой тусовки.

– Ты вчера был?

– Был.

– Ну как?

– Нормально. Зяма был.

Действительно, если был Зяма – нормально. Для нас нормально, мы привыкли, мы считаем нормой, что между нами живёт, трудится, тусуется и составляет часть ландшафта Зиновий Ефимович Гердт. Это же нормально, что – вот он! Вот же он стоит, скрестив руки на груди, вот он идёт, прихрамывая, как Байрон, хотя поэзию знает лучше.

Гердт обладает всеми признаками истинного художника. Он пьющ, курящ и любящ женщин. И что особенно важно для истинного художника, они его тоже пьющ и курящ. Но самое важное не это. Важнейшее качество Гердта: он – гений интонации.

И не надо путать с тембром. Тембр – свойство голоса. Интонация – суть личности. Именно интонация сообщает Гердту изящество выше кошачьего и убедительность, равную формуле «Товар – деньги – товар».

Абсолютная интонация означает абсолютный слух. Поэтому при нём всегда неудобно рассказывать. Во-первых, он это давно знает. Во-вторых, рассказал бы лучше, но у него хватает мудрости не говорить ерунды.

Так что не стану рассказывать здесь при нём о его ролях, о кино, о театре, об этом его великом «Необыкновенном концерте»… Всё это соратники по искусству ещё могут пережить. Чего не могут простить соратники, это когда кто-то рядом становится при жизни эпосом.

«Однажды Светлов…», «Однажды Олеша…», «Как-то Раневская…». Так вот, существует уже новый эпос – Гердтиана. «Однажды Зяма…» Ну, конечно же, в эпосе он не Зиновий Ефимович, он – Зяма.

Одна баллада из этого эпоса. Её, возможно, некоторые знают, но не могу отказать себе в удовольствии.

Итак, однажды Зяма выпил в гостях. То есть выпил он не однажды, но однажды он выпил и возвращался домой на машине. С женой. Так гласит легенда, что якобы с женой Зяма возвращался на машине якобы домой. Что важно, машина была японская – с правым рулём. Это потом их стало полно, а тогда это была чуть ли не первая в Москве, их толком ещё и гаишники не видели.

И вот какой-то гаишник машину Гердта почему-то останавливает. Видимо, ему понравилась траектория движения. Останавливает и столбенеет, потому что за рулём сидит Зяма, но руля нет! И, понимая гаишное изумление, Зяма со своей вкуснейшей коньячной интонацией объясняет:

– Да это херня. Когда выпью, я всегда отдаю руль жене.

Скажи такие слова кто-нибудь другой, попал бы не в эпос, а известно в какое место.

Интонация Гердта, если вдуматься, – это именно сочетание воображения и вкуса, а если присмотреться, то станет ясно, в чём уникальность Гердта. Она в сочетании несочетаемого. Потому что Гердт – интеллигентный жизнелюб. Его любимый стих начинается строчкой: «Я на мир взираю из-под столика…» Это выдаёт подлинный вкус и искреннее чувство.

Зиновий Ефимович!

Ваш юбилей для нас не причина собраться здесь. В лучшем случае – повод. А причина – вы сами наш необыкновенный концерт. Мы вас… Нет, я – лично я! – вас люблю. Жена моя, как, впрочем, и ваша, тоже вас любит. Так что зовите в гости чаще. Чтобы можно было небрежно похвастать: «Однажды Зяма звонит мне и говорит…»

И неважно – что.

Главное – интонация. Соответствовать ей не способен.

Просто подойду сейчас к вам – и обниму!

1991

* * *

Умер Гердт.

Непроизносимо.

Умер юноша.

Слово о нём одно – единственность.

Мудрость опыта и свежесть взгляда.

Деликатность и несгибаемость.

Остроумие – когда слово в результате мысли, а не как у нас.

Легко шутил над собой – и потому был знаменит красиво.

Мы привыкли, что он запросто.

Что он всё время здесь.

Что мы где-то вокруг него.

Как он заразительно смеялся!

Как