Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

— И зачем же? — спросил он, и в вопросе его не было подвоха — только любопытство отца, который хочет понять дочь.

— Чтобы эта земля не умерла, — тихо сказала я. — Чтобы люди на ней жили, а не выживали. Чтобы дом стал домом, а не просто крышей. И чтобы... чтобы быть нужной.

Он кивнул, и мы перешли на другие темы — столичные сплетни, новые налоги, ссора двух министров, которую обсуждали уже третью неделю, и никто не мог решить, кто прав. Я слушала вполуха, смотрела на огонь и отдыхала. Впервые за долгое время я не думала о дровах, о соленьях, о проверке погреба и о том, не замёрзнут ли куры. Просто сидела в тёплом кресле, пила хороший чай, слушала голос человека, который стал мне отцом, и чувствовала, как уходит усталость — по капле, по глотку, по вдоху.

Никаких забот. Никаких проблем. Просто быть рядом с тем, кто стал отцом. Я положила голову ему на плечо, как в детстве — хотя детство было не моим, а её, прежней Анны, — и закрыла глаза. За окном шумел дождь, в камине потрескивали дрова, и амулет на груди грел ровно, спокойно, как сердцебиение дома, оставленного далеко, но всегда живого внутри меня.

На второй день Амиран предложил прогуляться по городу. Утро было хмурым, но без дождя — воздух пах мокрым камнем, жареными каштанами и дымом из печных труб. Я стояла у окна, рассматривая серое небо, когда он вошёл в гостиную, потирая руки.

— Ты не видела столицу нормально, только дворец и особняк, — сказал он, надевая перчатки. — Поедем в экипаже, покажу. Тут есть на что посмотреть, пока морозы не сковали улицы.

Мы поехали. Экипаж был старый, но удобный — обитый тёмным бархатом, с небольшим окошком, в которое я смотрела, как сменяются картины. Узкие улочки с брусчаткой, выщербленной колёсами сотен повозок. Высокие дома с черепичными крышами — красной, бурой, зеленоватой от мха. Лавки, где торгуют пряностями и тканями, вывески на железных кронштейнах скрипят на ветру. Люди в тёплых плащах — купцы, ремесленники, нищие, солдаты — снуют туда-сюда, каждый по своему делу. Дети, бегающие с собаками, шлёпают по лужам, несмотря на холод; их звонкие голоса перекрывают гул колёс и крики разносчиков. Город жил своей жизнью — шумной, яркой, чужой. Он не был моим домом, и я чувствовала это каждой клеточкой.

— Нравится? — спросил Амиран, наблюдая за моим лицом.

— Интересно, — ответила я, отрываясь от окна. — Но дома лучше. Там тише. И воздух чище.

— Я знал, что ты так скажешь, — он усмехнулся, и в усмешке его была не насмешка, а тёплая уверенность.

Я гостила у Амирана уже четвёртый день. Мы пили чай по утрам в малой гостиной, гуляли по городу (хотя я всё равно предпочитала сам дом, где можно было укрыться от ветра), разговаривали о пустяках и о важном — о налогах, о посевах. Амиран был заботлив, но не навязчив: он не требовал отчёта каждый час, не лез в распорядок, позволял мне спать до рассвета и бродить по дворцу, разглядывая портреты предков, которых я не помнила. И я наконец почувствовала, как напряжение отпускает. В усадьбе я постоянно в делах — всегда что-то нужно починить, проверить, подписать. Здесь можно было просто дышать. Смотреть на огонь. Слушать, как за окном шумит ветер, и знать, что о зиме позаботились заранее.

В тот день, после обеда — мы ели запечённую рыбу с овощами и пили лёгкое белое вино — Амиран сказал:

— Сегодня приедет сын моего старого друга. Мы вместе учились в Академии, потом служили в разных концах королевства, но дружбу не растеряли. Герцог Дарий горт Ортанский — надёжный человек, и сын его, Ричард, хороший молодой человек. Ты не будешь с ним скучать.

Я кивнула, не придав значения всем этим словам. Гости у Амирана бывали часто — то кузен из северных земель, то посол из соседнего королевства, то просто старые приятели, которые заезжали поболтать о политике. Я привыкла к новым лицам, научилась держать светскую беседу, улыбаться в нужных местах и пить чай, не обжигаясь. Ричард Ортанский — ещё один аристократ, каких много.

Он приехал под вечер. Экипаж остановился у крыльца — я слышала стук копыт, звон сбруи, голоса слуг, выбегающих встречать. Сидела в гостиной с книгой, которую перелистывала, не читая, и смотрела в окно из праздного любопытства. Из экипажа вышел высокий, стройный силуэт в тёмном плаще с меховой оторочкой. Волосы — тёмные, слегка вьющиеся, падают на плечи, как у тех, кто не стрижётся в угоду моде. Он откинул капюшон, повернулся к свету, падающему из окон, и я увидела его лицо.

Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось так часто, что я почувствовала, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в амулете на груди.

Это был он. Тот самый всадник из моего сна. Тот, кто на белом коне скакал по золотому полю, когда колосья клонились под ветром и небо было синим, как его плащ. Тот, кто сказал тогда, во сне: «Жди, я скоро буду, любимая». Я помнила эти слова так отчётливо, будто он прошептал их мне в ухо минуту назад — голос низкий, бархатный, с лёгкой хрипотцой. И теперь этот голос обрёл лицо.

Я замерла, не в силах пошевелиться. Книга выпала из рук, шлёпнулась на ковёр, но я не заметила. Комната поплыла перед глазами — стены качнулись, огонь в камине раздвоился, в ушах зашумело, как в пустой раковине. Я чувствовала, как амулет нагревается — нет, не ровно, не спокойно, как всегда, а порывисто, взволнованно, в такт моему сердцу. Он отзывался на него. На этого человека. На его присутствие.

— Анна, — донёсся до меня голос Амирана, будто издалека, из другого мира. Я моргнула, заставила себя вынырнуть из оцепенения. Он стоял у двери, глядя на меня с лёгкой тревогой. — Познакомься, это Ричард горт Ортанский, сын герцога Дария, моего давнего друга.

Я повернулась. Он стоял в дверях гостиной — снимал перчатки, передавал их слуге. В плаще, с раскрасневшимся от ветра лицом, с капельками тающего снега в тёмных волосах. Он смотрел на меня, и