Поместье леди Анны - Надежда Игоревна Соколова

в его серых глазах — тех самых, что снились мне каждую ночь, месяц за месяцем, — плескалось узнавание. Не удивление, не любопытство. Чистое, прямое узнавание, будто он тоже видел этот сон. Будто мы уже встречались там, в золотых полях под синим небом.

— Леди Анна, — сказал он, склоняясь к моей руке. Его губы коснулись моих пальцев — едва, почти невесомо, но я почувствовала тепло, которое разлилось по всему телу, как после глотка горячего вина. — Я много слышал о вас. Герцог говорил. И не только он.

Я не могла вымолвить ни слова. Только смотрела на него — на изгиб бровей, на родинку над верхней губой, на прядь, упавшую на лоб, — чувствуя, как амулет на груди нагревается, пульсирует в такт сердцу, и сердце, кажется, готово выскочить из груди.

— Анна? — Амиран нахмурился, сделал шаг ко мне. — Ты в порядке? Ты побледнела.

— Да, — выдавила я, заставляя себя улыбнуться. Улыбка, наверное, вышла неестественной, но я надеялась, что в полумраке гостиной это не заметно. — Простите. Я просто... задумалась. Книга, — я нагнулась, подняла её с ковра, чтобы чем-то занять руки. — Читала и не заметила, как время пролетело.

Ричард улыбнулся — той самой улыбкой, что снилась мне. Тёплой, чуть насмешливой, но доброй — такой, от которой хочется улыбнуться в ответ, даже если на душе тревожно.

— Вы выглядите так, будто увидели привидение, — заметил он, и в голосе его прозвучало мягкое любопытство.

— Не привидение, — ответила я, взяв себя в руки. Голос мой окреп, вернулся к обычной ровной интонации, но внутри всё ещё трепетало. — Просто... вы очень похожи на одного человека из моего сна.

Амиран кашлянул, скрывая улыбку, и покачал головой — мол, вечно эти женщины с их снами. Ричард поднял бровь, и в этом жесте было что-то знакомое, до боли знакомое:

— Интересно. Я надеюсь, он был вам приятен?

— Очень, — честно ответила я, не отводя взгляда. — Самый приятный из всех, что мне снились.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или даже растерянность. Он явно не ожидал такой прямоты. Но тут же взял себя в руки, улыбнулся шире и предложил пройти к столу.

Мы сели ужинать. Стол был накрыт на три прибора — тонкий белый фарфор, серебряные приборы, хрустальные бокалы, в которых вино отбрасывало рубиновые блики на скатерть. Слуги двигались бесшумно, подливая, убирая, меняя тарелки, но я их почти не замечала. Я старалась не смотреть на Ричарда, но взгляд то и дело возвращался, как стрелка компаса к северу. Тёмные волосы, вьющиеся на затылке — там, где они падали на воротник тёмно-синего камзола. Серые глаза с золотистыми искрами — они то светлели, когда падал свет свечей, то темнели до стали, когда он отворачивался к окну. Тонкие черты лица, чуть аскетичные, но не жёсткие — скорее, задумчивые, с лёгкой складкой между бровями, которая появлялась, когда он слушал внимательно. И голос — низкий, бархатный, как во сне. Он говорил о погоде — о том, что зима в этом году обещает быть ранней, о дороге — что путь из Ортаны занял три дня, и лошади выбились из сил, о новых налогах, которые король ввёл на соль, и торговцы ропщут. Я кивала, делала вид, что слушаю, но на самом деле просто наслаждалась звуком его голоса. Каждое слово отдавалось в груди теплом, как глоток горячего чая в морозный день.

Он рассказывал о своём поместье — Ортана лежала на юге, в холмистой местности, где виноградники спускались к реке, а леса были полны дичи. О лошадях — о вороном жеребце по кличке Вихрь, который не давался никому, кроме него, и о том, как он объезжает жеребцов, проводя в седле по нескольку часов, пока ноги не начинали неметь. Обычные вещи, но они звучали для меня как музыка — потому что их говорил он.

— А вы, леди Анна, — спросил он, ставя бокал и поворачиваясь ко мне всем корпусом. В его взгляде не было светского равнодушия, а было живое, настоящее любопытство. — Вы управляете поместьем? Герцог говорил, вы много работаете. Что необычно для женщины вашего круга.

— Стараюсь, — ответила я, отставляя вилку. — Урожай собрали, дрова заготовили, с нечистью в лесу договорились, теперь можно и отдохнуть. Неделю назад я и дня не могла прожить без списка дел, а сейчас — сижу в гостях, пью вино и разговариваю с вами.

— Вы не похожи на столичных барышень, — заметил он, и в его голосе прозвучало не осуждение, а искреннее уважение.

— Я и не столичная, — улыбнулась я. — Я из глуши. Из усадьбы, где главное — чтобы к утру не замёрзли куры.

— Я вижу, — он улыбнулся в ответ, и в его серых глазах зажглись тёплые искры. — И это прекрасно.

После ужина мы вышли в сад. Стоял ноябрь, но вечер выдался тихим, безветренным — таким, когда небо чистое, звёзды крупные, а морозец только начинает схватывать лужи, но ещё не кусает за щёки. Мы гуляли по дорожкам, усыпанным сухими листьями — они шуршали под ногами, и этот звук казался мне единственным в мире, кроме биения моего собственного сердца. Сад при дворце был старым, с вековыми дубами и липами, с мраморными статуями, поблёскивавшими в свете редких фонарей. Фонари горели масляные, с желтоватыми стёклами, и их свет падал на дорожки неровными кругами, создавая уютные островки тепла среди ноябрьской прохлады.

— Вы знаете, — сказал он, остановившись у старого дуба, чьи голые ветви тянулись к небу, как пальцы, молящие о благословении. — Мне тоже снился сон. Недавно. Несколько недель назад, в конце октября. И в том сне была девушка. Она стояла на холме, а вокруг цвело золотое поле — пшеница или рожь, колосья клонились до самой земли. Ветер трепал её волосы, и она смотрела вдаль, будто ждала кого-то. И я — на белом коне, скакал к ней через это поле. Копыта топтали колосья, но они тут же поднимались снова.

У меня перехватило дыхание. Я остановилась, не в силах сделать шаг. Сердце билось где-то в горле, и я боялась, что он услышит этот стук в тишине ноябрьского сада.

— И что было дальше? — спросила я едва слышно, почти одними губами.

— Я подъехал к ней, спрыгнул с